Рождение науки. Аналитическая морфология, классификационная система, научный метод

Согласно Этрену, основной задачей Аристотеля было объединить наличное разнообразие феноменологически упорядоченных типов. Он имел дело не с таксонами в современном понимании, а – разумеется, ничего другого в культурной традиции Греции не было – с подразделениями народной таксономии. И потому система Аристотеля – средство систематически выводить каждый родовид (atomon eidos) из жизненной формы (megiston genos). Это не перечисление таксонов, а способ вывода более низких рангов из более высоких. После того, как это было сделано, Аристотель соединил жизненные формы по аналогии в интегрированную концепцию жизни. Тем самым это было некое описание эманации (порождения высшими таксонами низших), а не эволюции.

При выделении жизненных форм Аристотель ориентируется на несколько основных функций (локомоция, пищеварение, репродукция, дыхание). Каждая такая функция задает устройство организма в связи с его функционированием в определённой среде, получается ряд существенных (essential) органов – существенных именно потому, что они служат в данной внешней среде. И далее включаются обычные для народной таксономии алгоритмы классификации по различию и сходству (diaresis – synagoge). То, как выстроено это понятие – вид функции, обеспечивающей существование в данной среде, – порождает определения живых существ, относящиеся не к абстрактному изолированному виду, какому-то генеалогическому единству, а к единству «организм-в-его-среде-обитания».

Как отмечает Этрен, порождённая Аристотелем первая известная нам научная программа отличалась от современной науки тем, что стремилась объяснить близкое и известное, а не изучала неизвестное ради него самого. Аристотель считал, что объяснения следует начинать с простого – ближайшего к человеку и более ему понятного. И завершать сложным – от человека удалённым и непонятным. Это была антропоцентрическая теория познания – в том простом смысле, что познающий по умолчанию является человеком, кем же ещё. С появлением концепции внешнего наблюдателя и объективной природы ситуация изменилась. Начиная с XVII в. и далее, проникая во всё новые области знания, возобладала иная точка зрения – имеется нечто простое само по себе, элементарное, с чего и надо начинать познание, а то, что сложено из таких элементарных кубиков, будет сложным. И потому близкое и как бы очевидное для человека может быть (и обычно является) крайне сложным и непонятным, а очень далёкое от человека является наипростейшим. Тем самым древняя точка зрения предлагала упорядочивать материал от простого = близкого человеку к сложному = далекому от человека, а научная точка зрения начинает с простого = далекого от человека и движется к всё более сложному (в частности, человеческому).

Этой познавательной позиции соответствует – что редко замечают – противоположный характер представлений об эволюции. Понятие об изменении живых форм достаточно древнее, его можно отыскать во многих мифологических и философских системах. Однако концепция, которая выражена в принципе организации знания у Аристотеля, где говорится, что начинать надо с близкого и понятного, а потом переходить к далекому и непонятному – ведёт к представлению об эманации, о нисходящем развитии. А обратная концепция (от простого и элементарного к сложному и составному) – приводит к концепции эволюции как прогрессивного (восходящего) изменения. Замечательную параллель этому составляет тот факт, что примерно до Ш. Боннэ (лестничные) системы были по виду нисходящими, «аристотелевскими», и стали они прогрессивными и восходящими примерно начиная с Боннэ (который был корпускуляристом) и Ламарка.

Этрен считает, что аристотелева программа рухнула ещё в античные времена, поскольку порождала фундаментальное противоречие – наиболее эффективными для познания оказывались как раз не самые близкие к человеку и не самые очевидные средства. Система познания Аристотеля стремилась иметь дело с видимым, исходить из ближайшего к человеку и следовать за внешними, открытыми, феноменологически очевидными фактами. А при решении задач эффективными оказывались методы, обращающиеся вовсе не к феноменологически очевидному, а внутреннему, скрытому от внешнего наблюдателя.