Рождение науки. Аналитическая морфология, классификационная система, научный метод

То есть нет конкретного вопроса, интересующей темы, которая потребовала бы предъявить эту систему растений. Откуда бы у бесстрастного наблюдателя частные интересы? Они помешали бы объективности. Частных интересов нет, есть стремление упорядочить (сконструировать) всё сущее. Должны быть построены, соответственно, также планы творения животных, минералов, небесных сфер. А все вместе они составляют один большой чертёж (таблицу) реальности, одинаковый для всех, независимый от наблюдателя и его вопросов – поскольку тот слепой наблюдатель обладает точкой зрения Творца.

Ведь созданный методом Линнея наблюдатель, ищущий План творения, и есть, конечно, сам Творец – временно забывший устройство сотворённого и открывающий его вновь. Открывается и характер этого слепого забывчивого творца. Есть мир, царство природы, туда приходит библиотекарь и расставляет всё по полочкам, прилепляя к каждому растению бирочку с шифром. Как растение составлено из свободно комбинирующихся частей, так и растения требуют о себе не иного знания, как только – каталожной принадлежности. Творец педантичен, бесстрастен, последователен, мыслит математически строго и точно.

Ятрохимик никогда бы не встал на позицию внешнего наблюдателя, каталогизирующего растения. Центром познания для ятрохимика выступал человек. Это было антропоцентрическое мировоззрение. Задача систематизации растений должна была быть поставлена для такого мировоззрения совершенно особым образом. Каждый кусок системы мог быть высказан в связи со специфическим запросом. Нет такого вопроса (в рамках антропоцентрического мировоззрения), который бы заставил проговорить систему растений целиком. На каждый вопрос ответом является перечисление семейств такого-то порядка или порядков такого-то класса (хотя трудно придумать такой вопрос).

Отсюда ясно, что Линней, конечно, родился в своё время. Он не мог появиться в VI и XV вв. – и вовсе не по причине недооткрытия Америки и непривезения новых любопытных фактов. Линней появился после того, как Чезальпино произвёл с миром живой природы революцию Галилея, он сделал совершенно то же методологическое действие, что сделал Ньютон – довёл до завершённого, классического образца полученный в руки метод. Однако для физики это действие формировало из наличного опыта классическую механику, а для биологии тем же действием из опыта формировалась программа описательных предметных наук, коллекторская программа создания всемирного каталога и размещения в единой таблице по единой формуле всего живого – и тут я напомню, что Уэвелл и Любищев были продолжателями линии Линнея: мечты об универсальной системе, количественно-точной и указывающей всякому виду своё место – это, конечно, мысли Линнея, живущие в потомках.

<p>Из царей природы в голые обезьяны: конец антропоцентризма</p>

У системы Линнея есть несколько свойств, следствий, с которыми с тех пор живёт биологическая систематика, часто не очень сознавая эти свои качества. Одно из самых важных свойств – в том, что биологическая систематика не вытекает из повседневного представления о мире, она контринтуитивна. Видно это с самых разных точек зрения. Можно сказать, что интуитивно-очевидна – народная таксономия, а научная систематика очень отличается от неё. Можно зайти с другой стороны и обратить внимание, как Линней и другие ботаники пытались согласовать избранный метод – и интуитивные очевидности, ту причину, по которой Линней говорил о своей системе как об искусственной. В любом случае, здесь проявляется очень важная родовая черта науки нового времени.

Как механика Галилея и астрономия Коперника, так и систематика Линнея – контринтуитивны. Все три системы знания связаны с отрицанием антропоцентризма и платят за это «непонятностью». Это может показаться пустяком, между тем это – одна из важнейших характеристик науки. Она непонятна профанам, отделена высоким порогом и «платой за вход» от любителей (важны не деньги, а время: за вход в науку платят минимум пятью-семью годами). От непонятности профанам происходят желания сделать науку понятной и чтобы она быстро объяснила свою пользу, а то денег не дадим, исходят необоснованные надежды и столь же необоснованные подозрения – короче, вся социальная картина отношений к науке и в науке зашита в её устройстве. Это очень важное место. Интерналистские концепции науки (Койре) описывают историю идей; сейчас в моде экстерналистские концепции, исходящие из социологии, описывающие науку как социальный институт. Между тем это вещи очень плотно связанные: устройство науки Галилея и Линнея таково, что по содержательным причинам оно порождает ту «социологию», с которой мы сталкиваемся. Если бы была наука «без платы за вход», общепонятная и говорящая на обыденном языке (какой она была ещё у гербалистов) – очень многое и в науке-как-институте тоже бы выглядело совершенно иначе.