Русская эмиграция и фашизм: Статьи и воспоминания

Апелляцию отклонили в конце ноября 1942 г., и повторное слушание состоялось 16 марта 1944 г. К тому времени взгляды Рождественского несколько изменились. «Гитлер великий человек, но лично у меня он не вызывает восхищения», заявил он. СССР, по его мнению, стал более националистическим государством, чем ранее. «Теперь я готов поддержать Сталина», потому что «он отличный главнокомандующий и спаситель российской независимости и земель». В отличие от своих заявлений 1942 г., Рождественский утверждал, что хотел бы остаться в Австралии до конца своих дней: «Я не желаю больше заниматься российской политикой и хочу остаться в этой стране навсегда». Столь горячее одобрение жизни в Австралии, несмотря на тюремное заключение, не произвело должного впечатления на судей. Рождественский оставался в тюрьме до 17 января 1945 г.[374]

Рождественский и другие заключенные были пешками в руках многочисленных австралийских секретных служб и агентов, которые конфликтовали друг с другом и очень часто озабочены были более тем, как защитить свои собственные интересы, нежели сотрудничеством на благо общего дела обеспечения безопасности Австралийского Союза. Некоторые ведущие сотрудники разведки в Квинсленде, например капитан-лейтенант И. Прайс-Джонс из военно-морской разведки, были особенно обеспокоены связями русских фашистов с японскими шпионами. Р.Е. Финцель, переводчик разведки Северного военного округа, был более озабочен влиянием Германии. С другой стороны, инспектор Центрального разведывательного комитета в Квинсленде Р.Ф.Б. Уэйк опасался, что русские могут стать объектом шантажа японцев в Маньчжурии. Другими словами, разные разведывательные службы располагали разными планам работы и разными установками.[375] Также существовала опасность того, что коммунисты обойдут официальную разведку и выдадут своих идеологических врагов, либо, наоборот, русские фашисты сменят окраску, как хамелеоны, и таким образом потеряется потенциальная разведывательная нить.[376] Разведывательные службы, разозленные тем, что не в состоянии распознать и блокировать в русской общине настоящих закоренелых фашистов, жаловались, что русские «мастера искажать и переиначивать факты так, как это выгодно для достижения политических или личных целей». Это наблюдение можно в полной мере отнести и к самой разведке.[377] Кроме того, имели место и случаи личной вражды, особенно со стороны Финцеля, который, очевидно, имел непосредственное отношение к аресту одного из своих собственных переводчиков, подозревая его в утечке конфиденциальной информации.[378]

Можно предположить, что различные службы безопасности Австралийского Союза в начале 1942 г. находились в трудной ситуации, поскольку военное положение заметно ухудшилось: австралийские города Дарвин и Таунсвилл подвергались воздушным атакам Японии. Если бы не угроза японского вторжения, вряд ли бы тогда настолько расширили «критерии потенциальной неблагонадежности» и вряд ли бы русских интернировали. Сама разведка признавала, что имела «лишь очень слабые доказательства <…> прояпонских настроений» в русской общине.[379] Выборочное заключение в тюрьму горстки русских выглядело не столько наказанием нелояльных элементов, сколько средством устрашения. Его задумали, чтобы поощрить лояльных, усилить их влияние среди остальных русских. Однако интернирование послужило рождению этакой негласной тайны среди арестованных русских и их семей, оказав особенно сильное влияние на прихожан Свято-Николаевского храма, а также нанесло урон общине в целом.

Сотрудники секретных служб вроде Финцеля испытывали страх перед этническими церквями, особенно церквями лютеранских общин. Страх этот породила Первая мировая война,[380] и Финцелю нужен был лишь маленький толчок, чтобы обратить взгляд на Свято-Николаевский храм в русском православном приходе Брисбена. Там Рождественский предположительно занимался тем, что стирал нарисованные в церковных книгах свастики, а его близкий товарищ, о. Валентин Антоньев, служил настоятелем прихода.[381] Антоньев постоянно привлекал внимание в дискуссиях внутри и за пределами церкви, которая стала подходящим объектом для обвинений и клеветы. Антоньев прилагал поистине нечеловеческие усилия для защиты своего «стада» прихожан от распространения вируса «сатанинского большевизма» и не боялся открыто вступать в политические дискуссии. Он совершенно не обращал внимания на то, как его слова и действия воспримут в военное время склонные к подозрительности агенты спецслужб. Эти агенты, вероятно, рассматривали его безрассудное поведение через призму фашизма. Сам того не ведая, о. Валентин своими поступками и высказываниями запятнал репутацию многих уважаемых прихожан, связанных с ним приходом. И, понятно, что все они были абсолютно ошеломлены, когда через какое-то время их арестовали и посадили в тюрьму. Можно сказать, Антоньев носил в своей голове заразную болезнь, которая инфицировала и выбила из колеи приход на многие годы вперед.