Русская эмиграция и фашизм: Статьи и воспоминания

18 декабря 1941 г. в доме Антоньева и в приходской библиотеке произвели обыск. Арест последовал 18 апреля 1942 г. Но арестовали не только Антоньева. Из 26 жителей Квинсленда, задержанных одновременно, 21 был из Брисбена. Из них 10 – прихожане, подписавшие в 1937 г. петицию в защиту своего священника. Русский переводчик цензурного комитета Цукшвердт также был среди схваченных полицией, возможно за то, что его жена подписала в 1937 г. петицию. Три другие члена общины – Пожарский, Пешков и Смыков – оказались арестованы и в заключении скорее всего потому, что протоиерей в своих показаниях упомянул их имена. Среди заключенных был и Василий Нагих, пожертвовавший небольшую сумму денег в фонд священника, организованный для приобретения одежды нуждающимся русским на оккупированной немцами территории. Нагих позднее пришел к выводу: «Я полагаю, мои связи со священником привели к незаконному аресту». [394]

Большинство из 25 русских жителей Квинсленда, арестованных вместе с протоиереем, вероятно, стали жертвами «вины по ассоциации». Но заключение под стражу всегда являлось излюбленным и самым легким методом воздействия австралийских властей на потенциально опасных «союзников врага». Таким же было отношение к уроженцам «вражеских стран», принявшим британское подданство. Власти придерживались аксиомы: «С глаз долой из сердца вон». По мнению историков Кея Сондерса и Хелен Тейлор, которые подробно исследовали этот вопрос, главы стран-участниц Второй мировой войны вели себя так же, как и их предшественники в Первую мировую, интернируя часть, а то и всех членов «подозрительных» иммигрантских общин. Ксенофобия, расизм и шовинизм сыграли роль в этом процессе. Еще обширнее «категории предполагаемых кандидатов на тюремное заключение» в Квинсленде, где сосредоточилось много иностранцев, особенно итальянцев. Факт концентрации по географическому признаку превалировал над идеологией, будь то фашистская, коммунистическая, анархистская или какая-либо иная. По словам комиссара полиции Кэрролла, интернированные в Квинсленде «никто иные, как отбросы общества». Инспектор Уэйк из Северного военного округа настаивал, чтобы «все иностранцы из враждебных нам стран были посажены в тюрьму, потому что представляют реальную угрозу для армии». Это могло вызвать в Австралии заключение более 45 тыс. иностранных граждан и лиц, прошедших натурализацию. В конечном итоге арестовали намного меньше: на апрель 1942 г., по неполным данным, 779 немцев, 2705 итальянцев и 1043 японца, но ни в какой другой стране Британского содружества наций не применяли с такой готовностью в годы войны все многообразие определений, позволяющих относиться к иностранцам как к военнопленным. Не менее 10 тыс. интернированных итальянцев, а в действительности, возможно, и в два раза больше, расквартировали в местах, которые, по общему признанию, чем-то сродни концлагерям.[395]

Антоньева, Рождественского и их русских сотоварищей по заключению перевели в лагерь Лавдэй (англ.: День любви – забавное название для тюремного учреждения), недалеко от Бамеры в Южной Австралии. Лагерь состоял из шести бараков, каждый рассчитан на тысячу человек; там немцы-нацисты, антифашисты и евреи сидели вместе, совершенно независимо от идеологических, политических и расовых различий. Заключенные лагерей находились постоянно в напряжении, озлобленные, и это почти неизбежно усиливало раскол на группки и рост числа доносов. Русских заключенных держали в бараках из ржавого железа, что подрывало здоровье и лишь усугубляло бедственное положение. Пожарский писал жене: «Здесь я учу и учусь лишь как выжить и убить время. Когда человек лишен свободы, положение его ухудшается до такой степени, что он начинает сходить с ума от бездействия».[396] И, конечно же, постоянным яблоком раздора был вопрос: «Почему я? Почему именно меня отправили в Лавдэй?»

Жизнь в русском бараке серьезно осложнилась, когда жена одного из арестованных, г-жа Лолуа, сообщила в письме мужу, что заключили его в тюрьму за «тесную связь» с Антоньевым. Примерно о том же самом писала своему мужу г-жа Нагих.[397] Тогда заключенные, вроде Стукова, перестали ходить в бараке на церковную службу о. Валентина Антоньева. Именно Пожарский в письме жене, возможно написанном под надзором цензора, нанес еще один удар Антоньеву, утверждая, что проповедь протоиереем «фашизма, национал-социализма, вкупе с расистскими и антисемитскими доктринами, противоречит устоям христианства и церкви <…> Он использует церковь как инструмент политической пропаганды <…> Я надеюсь, что после окончания войны правительство Австралии найдет способ убрать его из нашей церкви как вероломного авантюриста!»[398]