Русские научные экспедиции в Трапезунд (1916, 1917 гг.)

Тому же Кавказскому фронту посвящались и рефераты историко-бытового характера, составленные на основе личных наблюдений (генерал И. И. Грачев «Очерк верований секты йезидов» (курдской); А. Μ. Шагальдов «Восточные сирийцы, или айсары, их прошлое, их настоящее положение»). Прошли также выступления по армяно-грузинской археологии (X. И. Кучук-Иоан-несов, А. Г. Туманян, А. Е. Крымский) и востоковедению (А. Е. Крымский). В отчете не забыли упомянуть командировку В. А. Гордлевского: «Археологическое общество, отовсюду извещаемое о гибели и разрушении старины, обратилось с ходатайством к тем представителям военно-кавказского начальства, от которых зависит принять нужные предупредительные меры. Кроме того, Общество командировало В. А. Гордлевского на май-октябрь 1916 г. <…> для выяснения всего положения дел с археологическими остатками на Кавказском фронте. Результатом командировки явилось покамест два доклада В. А. Гордлевского (“Отчет о поездке на Кавказский фронт в 1916 году” и “Отчет о поездке к Синандакским курдам летом 1916 г.”)»[313].

Сотрудничество Ф. И. Успенского с МАО по экспедиции началось осенью 1916 г. [314] 17 ноября Ф. И. Успенскому посылают приглашение сделать доклад о Трапезундских древностях, но непосредственное знакомство с председателем ИМАО, графиней П. С. Уваровой и возникшие в связи с этим личные связи начались гораздо раньше. В лице председателя графини П. С. Уваровой Ф. И. Успенский обретает и куратора. Именно П. С. Уварова настояла на том, чтобы в экспедицию взяли Н. Б. Бакланова, Н. Д. Протасова и А. Е. Крымского[315] с его помощником П. В. Лозеевым[316], студентом Лазаревского института восточных языков, которому впоследствии была поручена задача отыскать в Батуми ящик с документами Русского археологического института в Константинополе, и именно она деликатно регулировала отношения между сотрудниками в экспедиции[317].

В письме от 5 января 1917 г. к Ф. И. Успенскому графиня П. С. Уварова сообщала, что известный коллекционер, политический деятель и ученый князь А. А. Бобринский[318] также намерен заняться исследованием памятников Трапезунда[319]. В какой степени это удалось воплотить в жизнь Бобринскому, неизвестно, но в Санкт-Петербургском отделе Института археологии хранятся трапезундские фотографии из его коллекции[320].

27 января 1917 г. в доме графини П. С. Уваровой, на заседании ИМАО, был сделан доклад Ф. И. Успенского «Археологические задачи в Трапезунде»[321]. 31 января 1917 г. состоялось заседание ИМАО, на котором Ф. И. Успенский, как директор почти прекратившего на тот момент свое существование Русского археологического института в Константинополе (далее – РАИК), обратил внимание на необходимость работ «на месте большого пожара, истребившего постройки на спуске от Св. Софии к морю, где были здания Большого дворца. Места эти имеют большое значение для топографии Константинополя. Прерванные войной исследования близ храма Св. Софии должны представляться настоятельной и неотложной задачей»[322]. По этой причине хотели выработать готовую систему по охране памятников заранее[323]. Упоминания о планах по изучению памятников Константинополя, если вдруг он окажется под властью России[324], есть и в личных письмах Успенского к П. С. Уваровой.

О том, что это были не просто слова, свидетельствует сохранившаяся в фонде графини Уваровой, наряду с брошюрой Μ. В. Никольского, «Пояснительная записка и положение по описанию, охране и поддержанию археологических памятников в Цареграде и окрестностях», предположительно написанная в 1914 г. Как говорилось в этой записке, научное сообщество опасалось, «что наши союзники, столь ревниво относящиеся к археологическому Контантинополю и с незапамятных времен выработавшие стройную систему приобретения памятников и перевозки их на Запад, не пожелали бы войти на равных с нами правах в организацию, которая должна постепенно выработаться для описания, охраны, поддержания и возобновления цареградских памятников, и не наложили бы руку на некоторые особенно важные места с целью начать на них раскопки»[325]. Однако русским планам о раскопках в Константинополе не суждено было сбыться. Русская наука тем не менее к ним возвращалась и в 1945 г., на заседаниях I Всесоюзного археологического совещания[326], но дальше предложений и констатаций необходимости возрождения РАИК дело не шло.