Русские научные экспедиции в Трапезунд (1916, 1917 гг.)

Между тем архив в Хрисокефалос ждал «благоприятных условий, чтобы возможно было приступить к выяснению их археологического, юридического и экономического значения»[510]. К счастью, такая возможность вскоре представилась в 1917 г., когда в Трапезунд вместе с экспедицией Ф. И. Успенского для описания этого архива приехал востоковед и полиглот академик А. Е. Крымский. Вместе с помощником Π. Н. Лозеевым он прибыл в Трапезунд 15 июня 1917 г.[511]: «Тотчас приступили к работе». Описать следовало «около з тысяч пудов» различных рукописей: «Бумаги громадными кучами заполняли пять верхних помещений (хоры и гинекей) <…> и особую архивную комнату внизу, с левой стороны притвора»[512] и представляли собой: 1) «богатую турецкую библиотеку, которая в совокупности могла бы дать исчерпывающее понятие о турецкой литературе»; 2) рукописи и 3) документы, важные для «восстановления картины всех юридических отношений г. Трапезунда»[513].

В сохранившихся черновых записях[514] А. Е. Крымский так описывал начало работ в мечети Орта-Хисар: «В церкви Златоглавой (в мечети Орта-Хисар) несколько помещений завалено всевозможным бумажным хламом, представляющим совершенный хаос. То, что похоже на книги и рукописи, заключено было академиком] Успенским в особую каморку, куда свалено также несколько мешков с разными документами земельного и полицейского характера. Сегодня мы осмотрели два мешка. Часть – векселя, часть -расписки, часть – полицейские исполнительные листы. <…> Обращает внимание употребительность персидского шрифта в деловых бумагах (таалик) преимущественно в следующих] случаях: заглавиях (впрочем, встречается целый ряд турецких документов, писанных персидской ск[орописью]. Попутно отметим, что надписи на фонтанах и на стенах в огромном большинстве оказываются сделаны тоже персидским тааликом. <…> Третий мешок почти сплошь представляет собою различные вакуфные документы трапезундских мечетей. Времена – Абдул Хамида. <…> 4[й] мешок состоял из деловых книг трапезунтского вилайета: паспортные дела, паспорта, реестровые книги относительно выдачи паспортов, канцелярские отчетности и т. п. Огромный мешок этот относится к 5-7 последним [неразборчиво] годам, и не только исторического интереса не представляет, но едва ли может иметь вообще какое бы то ни было историческое значение»[515].21-23 июня они продолжили разбор бумаг:

«21—22 июня [1917 г.]. Продолжался осмотр мешков с документами. Содержание вполне аналогично с предыдущими, т. е. вакуфные ведомости, вилайетные канцелярские бумаги и т. п. Целые стопки пустых незаполненных бланков. Приступили к рассмотрению печатных книг и рукописей. Первая партия книг оказалась случайного сборного характера. Несколько десятков истрепанных печатных коранов, чередуются беллетристикой, трактатами по педагогике, букварями и т. п.

23 июня [1917 г.]. На очередь поставлена была разборка ворохов книг большого формата, в той части, которую успели рассмотреть сегодня: около % представляла собою литературу самого нового периода начиная от детских рассказов или константинопольского журнала для собирания марок и кончая романами французского типа на турецком языке. Эти книги были нами отложены в особый шкаф для передачи кому-нибудь из местных людей, могущих озаботиться о их неуничтожении. В остальной четверти были нами найдены и отложены особо коллекции»[516]. Несмотря на то что «каких-нибудь уников здесь нет», «подобралась ценная рукописная коллекция», – подытоживал А. Е. Крымский уже в отчете[517].

На этом предварительные заметки об описании рукописей прерываются. Вероятно, далее имела место информация, послужившая материалом для отчета А. Е. Крымского в периодическом издании «Известия Академии наук». Некоторые кораны были описаны Крачковским, дополнительный отчет спустя несколько лет был представлен профессором П. Фалевым.

И хотя архив устроен был в мечети Орта-Хисар, «пригодной под лучший ученый кабинет»[518], осенью 1916 г. она была превращена сначала в тифозный лазарет, потом – в казармы, отчего там стало тяжело работать, на что и жаловался академик А. Е. Крымский. В остальном жизнь в городе ему нравилась: «Я, на удивление для всех, поправляюсь в здоровье, толстею, весь покрыт загаром. <…> Так не хочется возвращаться в сырую, холодную и голодную Москву после этого роскошного южного солнца и приятной морской свежести!» – делился впечатлениями А. Е. Крымский[519].

«Дорогая Маша! Наконец, после 17 дней езды я в Трапезуйте. Работа по разборке рукописей протекает в очень неприятных условиях: в мечети, где собраны рукописи, мириады блох, которые меня покрыли всего язвами в первый день занятий, и от которых моя белая сорочка через 10 минут превратилась в черную, – до того густо они меня облепили. Сегодня устроена дезинфекция т. н. “насекомоядная” – быть может, поможет. Впечатлений от военного города много», – писал академик А. Е. Крымский сестре в один из первых дней своего пребывания в городе, 21 июня 1917 г.