Русские научные экспедиции в Трапезунд (1916, 1917 гг.)

Несмотря на такое количество рукописей, не все они имели на тот момент палеографическую ценность. В «Описании собрания коранов, вывезенных из Трапезунда академиком Ф. И. Успенским», И. Ю. Крачковский свидетельствует: «Коранов двенадцать, относятся ко второй половине XIX в. При наличии (между прочим, и в Петрограде) коранов, относящихся к VIIIIX веку, коллекция не представляет научного значения ни для текстуальной критики, ни для палеографии. Для истории мусульманского искусства она тоже мало дает, так как заставки частью отличаются полным безвкусием, частью подражают поздним европейским образцам. Несколько интереснее два-три переплета с недурным тиснением на коже. Для турок ценность коллекции тоже едва ли велика, так как каждая мечеть обладает аналогичными списками. Единственное значение рукописи имеют как образцы мусульманской каллиграфии в последнем веке»[535].

Вывезенные из Трапезунда рукописи впоследствии были обменены на часть библиотеки Русского археологического института в Константинополе (уже после смерти бывшего директора Института Ф. И. Успенского), конфискованной турецким правительством в начале Первой мировой войны. О передаче османских рукописей Турции и их обмен на имущество РАИК с Академией наук вел переписку Народный комиссариат иностранных дел, а именно первый восточный отдел НКИД; поскольку академика Ф. И. Успенского уже не было в живых, наркомату отвечали профессор И. А. Орбели и академик Н. Я. Марр[536]. В отчетах и переписке Академии с НКИД отмечалось, что «большая часть вещей экспедиции была оставлена на хранение на Кавказе, кажется – в Батуме или в Тифлисе»[537], часть же была передана в Азиатский музей в Тифлисе или директору гимназии в Батуме[538]. Речь шла о возврате только османских рукописей, наиболее ценных коранов, что же стало с персидскими и арабскими рукописями, ни один из этих профессоров точно сказать не мог[539]. Хотя получить имущество РАИК до смерти Ф. И. Успенского не удалось, в 1929 г. «турецкое правительство согласилось обменять научные материалы РАИК на мусульманские рукописи[540], вывезенные в 1916-1917 гг. Ф. И. Успенским из Трапезунда в Россию, в Турцию был направлен старший ученый хранитель Пушкинского Дома Μ. Д. Беляев для приема имущества Института»[541]. Сразу после экспедиции Ф. И. Успенский писал про трапезундские рукописи: «По стоимости они, конечно, не равняются тому, что секвестировано турками в Константинополе», но послужат «некоторым вознаграждением турецкому правительству за рукописи и коллекции РАИК»[542]. И это при том, что коллекция РАИК была собрана за годы существования Института на средства института.

Помимо работ непосредственно в составе экспедиции, а также свободного и самостоятельного изучения памятников[543], Крымский не мог не интересоваться и восточными языками. К тому моменту уже бывший городской голова караим Кефели вспоминал, как Крымский, посиживая с ним на веранде трапезундскими вечерами, интересовался караимским языком: «Почти ежедневно после обеда приходил к нам тюрколог профессор и академик новой украинской академии – Крымский, с которым мы взбирались на площадку крыши нашего домика <…>. Академик Успенский посвятил русских трапезундцев в греческий и до-греческий его периоды, а академик Крымский дополнял эту историческую быль края турецким периодом, связывающим древнейший город с его настоящей русской оккупацией, в которой играли роль и мы. Сухонький старичок лет шестидесяти, очень скромный и тихий профессор Крымский был интересным рассказчиком и тонким знатоком тюркских языков. Он очень интересовался особенностями караимского языка, джеготальского наречия, самого древнего из тюркских языков современности. В караимском языке (особенно литовских караимов) сохранились черты языка половцев, фактически уже исчезнувшего. Даже у крымских караимов еще полностью сохранились древние тюркские названия дней недели и некоторые названия месяцев, теперь уже у всех тюрков-мусульман под влиянием ислама замененные арабскими. <…> Все это интересовало профессора Крымского, который все записывал. Жена моя, потчивавшая нас чаем, принимала близкое участие в этих беседах, так как лучше меня знала караимский язык и особенно много знала пословиц»[544].