Русские - собиратели славян

А нам остаётся развести руками в недоумении. Какую связь имеет история с купанием Добрыни в огненной реке с, например, битвой с жестокою поляницею? А что общего у приключения с Забавою Путятичной с тем же первым боем со Змеем?

Скажем определённо: ничего. Совершенно очевидно, что одна былина распадается на три совершенно разных истории: историю битвы со Змеем, историю освобождения Забавы (из лап совершенно другого Змея, отметим попутно) и историю встречи с поляницею, каковая история явным образом относится к чисто рыцарскому циклу. То есть ко всем этим многочисленным былинам о поездках наших богатырей во чисто поле, где они и завоёвывают рыцарскую славу в битвах с Идолищами, Жидовинами, поляницами и друг с другом.

И пришиты эти части друг к другу достаточно грубыми швами. Чтобы вывести Добрыню на уже побеждённого Змея во второй раз, вводится неживая байка о том, что богатырь пощадил злого врага. Чтобы вывести героя на поединок с поляницею, вводится тезис о том, что скромняга отказался от принцессы из-за своего социального происхождения. Хотя все мы твёрдо знаем — в том числе и из самих былин, — что допуск на пиры княжьи в составе старшей дружины сам по себе означает приравнивание к боярскому достоинству.

Поэтому вывод напрашивается один: мы имеем дело с двумя позднейшими вставками-привязками.

Мы ими заниматься не будем, а вот первая часть для нас интересна. Она же и древнейшая, она же и, так сказать, философская. Из разряда тех опять-таки традиционных для почти всех народов сюжетов, где герой, представляющий человечество, борется за существование с чудовищами хтоническими, изначальными, человеку враждебными.

И именно в этой части былины мы видим ряд элементов, сближающих её со скандинавскими мифами.

Разумеется, прямого заимствования тут нет. Ну, так мы и не говорим, что русы были скандинавами. Но они были выходцами из скандинавов. А также из славян, финнов и прочих местных народов. Ибо раз русы — симбиоты, то и мифология их должна была быть симбиотична.

И по этой причине мифы, легенды и предания должны были сплавляться в их среде в весьма причудливую новую мифологическую ткань. В которой, в частности, змей уменьшился до зла уже не мирового, а местного, норовящего портить жизнь людям, имеющим дела на здешних реках. Причём не исключено, что на Руси он для выходцев из Скандинавии олицетворял опасность для их кораблей от самих рек с их порогами, перекатами и водоворотами, а для выходцев из Славиний — опасность от корабелов, нападающих на селения и уводящих людей «в полон».

Это как раз и объясняет, почему в одну былину были объединены три разных цикла. Да ведь развивались русы в среде, сотканной из местных реалий жития на Восточно-Европейской равнине! Где уже не какой-нибудь вредный бог Локи хулиганил по-детски, отрезав волосы у спящей жены Тора Сиф, но где охота за людьми, и тем более за девушками, была большим бизнесом. И занимались им все — начиная от тех же русов и заканчивая степняками, у которых змеи нередко были тотемными знаками. И любимый богатырь, когда-то бившийся за место под солнцем с порождением дочеловеческого мира, ныне бьётся за свободу захваченных в плен соотечественников…

И не потому ли молоточки Тора-Добрыни так популярны были в русской среде?

Глава 3.4. Синтез государственный

Основную подоплёку взаимоотношений между «богатырями» — то есть русами — и местными элитами мы уже поняли из былины про Вольгу и Микулу.

Мужичков на «счётчик» сажать выгодно всем, но надобно и делиться. Одни русы не потянут всю махину взаимоотношений с тысячами селений, где мужички готовы подрубить слеги мостов, дабы ты с местными речными божками на предмет «получки» побеседовал. И, судя по эпизоду общения Садко с Морским царём, о подобного рода партизанских акциях люди помнили. Это в старые времена кнорр мог по-тихому причалить у сонной деревеньки и после лёгкой драки вооруженных с безоружными набрать там очумелых поселян для пассивного их участия в работорговле. А после наведения какого-то подобия регулярной эксплуатации территорий так или иначе надо договариваться с её авторитетными представителями. Что и происходило, как видим.

В этом — всего лишь прагматичном — подходе русов к делу и кроется одно из объяснений того, почему изначально скандинавские выходцы быстро и легко начинали клясться местными богами, но и принимали местные обычаи. Не только потому, что в факториях постепенно обрастали местными пассионариями. Но и потому, что так легче было скреплять меморандумы о взаимопонимании с местными племенными «Микулами». Ну, хорошо, пусть я даже Святогор. Но вот —

— Хотел поднять погонялкой эту сумочку, —Эта сумочка да не ворохнется; —

— потому как в ней сила земли местной. То есть данного племени. Если напрягусь, возьмусь за дело «обема руками», принатужусь «силой богатырской», так ведь тем дело и кончится, что —

— по колен ушёл да в мать сыру землю.