Русские святые воины в тысячелетней истории России

Богослужения совершались в любом подходящем помещении – палатках, шатрах, где устанавливался иконостас и которые украшались (по возможности) зелёными ветками деревьев и цветами. Молящиеся за богослужением располагались вокруг церкви-шатра. Церкви-палатки всегда были переполнены. Случалось, что во время богослужения вблизи храма шёл бой, громыхали орудия. Перед началом каждого боя совершались богослужения и молебное пение, что служило средством укрепления боевого духа воинов.

Молебен перед боем. Фото из архива автора

В церкви Ставки на ежедневных богослужениях (утром и вечером) пели ансамбли хора по четыре человека. Особые богослужения проходили по четвергам. В этот день на литургии хор церкви Ставки пел в полном составе. Регенты включали в репертуар и современные авторские композиции, преимущественно А. Д. Кастальского, А. С. Гречанинова, Е. С. Азеева, а также сочинения регентов Носкова и Осипова и певцов А. Е. Туренкова и А. А. Егорова. Каждый четверг церковь Ставки была переполнена молящимися, благодарными за образцовое пение.

Приезжали на фронт служить и архиереи. Епископ Дмитровский Трифон, проявляя личное мужество, служил в должности полкового священника 168-го пехотного Миргородского полка и благочинного 42-й пехотной дивизии, совершая молебны прямо на передовой.

Со священником обязательно был псаломщик (монах или студент, который пел молитвы). Епископ Феодосий (Ганицкий) вспоминал, что пение «Святый Боже» часто заглушалось страшной канонадой.

В лагерях для военнопленных также совершались богослужения. Песнопения исполнял простыми (обиходными) напевами либо сам служащий священник, либо кто-то из присутствующих. Среди пленных всегда находились люди, которые знали наизусть все песнопения литургии и выборочно песнопения других служб. Богослужения связывали пленных с Родиной и привычным мирным образом жизни, дарили надежду на будущее спасение. Об этом в своих воспоминаниях писал офицер Казимир Румша: «…единственным утешением в плену было богослужение, которое совершали наши пленные священники».

Помимо всего, военному священнику предписывалось собирать сведения о подвигах всех воинских чинов своей части, критически исследуя каждый случай. Однако не всегда и не все полковые священники были достойны своего звания. Бывали случаи малодушия и нерадения. В записях Георгия Шавельского читаем: «Совершение богослужения на фронте редко когда удовлетворяло, а иногда возмущало меня. Не было единства в образе совершения богослужений. Каждый священник служит по-своему. То же и в проповедях и в обращении с начальством, с сослуживцами, с нижними чинами, когда некоторые усваивают несоответствующий тон и манеры, не отвечающие достоинству пастыря… При всех недочетах, какие приносили с собою прибывавшие на войну епархиальные священники, они представляли ценный материал, о котором лишь можно жалеть, что опытная умелая рука не постаралась как требовалось обработать его. Они были патриотичны – патриотизм был историческою традиционною чертою русского духовенства, – самоотверженны, выносливы и легко поддавались доброму влиянию. … Многие из них заслужили благодарную память в армии, многие из них украсились ранениями и увечьями, некоторые вместе с воинами сложили свои головы на поле брани, многие вместе с ними разделили тяготы плена».

Бывали на фронте и такие случаи. По прибытию в какие-либо части протопресвитер успевал не только пообщаться с солдатами, но и проводил серьёзную проверку и старался исправить недочёты. Так, объезжая боевую линию под Варшавой в 1915 году, протопресвитер подъехал к расположенному у большой дороги госпиталю. – Как описывает Шавельский в своей книге, – «на крыльце сидел упитанный, простоватого вида батюшка, весело беседовавший с сестрой. Он меня не узнал, ибо на моё приветствие ответил небрежным: “Здравствуйте”, не сдвинувшись с места. Затем я прошёл в госпиталь. Там был настоящий ад: стоны, крики, предсмертные хрипы. У дверей лежал фельдфебель с распухшей, посиневшей ногой, не соглашавшийся на ампутацию. Я его убедил. Потом попросили меня причастить нескольких умирающих.

– А что же ваш священник делает? – спросил я.

Врачи в один голос, с нескрываемым озлоблением ответили: “Ничего он не хочет делать”.

После этого провинившийся был моментально уволен. Об этом случае было объявлено в приказе всему духовенству. Несколько таких расправ заставили насторожиться всех тех, кто забывал о своих должностных обязанностях».

В окопах Первой мировой военным священникам пришлось столкнуться и с революционной агитацией. Это был новый, неизвестный, но очень опасный вызов. Конечно, поначалу командование и духовенство пытались бороться с этой угрозой. Но по мере продолжения войны идеи неизбежности революционных преобразований всё более проникали не только в солдатскую среду, но и в высшее армейское командование.

В те дни, когда на фронтах многие военные пастыри самозабвенно служили на благо Родины и веры, в тылу уже господствовала либеральная пропаганда.