Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

Перед домом никого не было. Я вошел во двор и постучал в одну из дверей нижнего этажа. Меня встретила сравнительно молодая женщина, которая, как узнала, кто я и что хочу видеть Любена, поднялась по лестнице на второй этаж, вошла в комнату, окна которой смотрели на реку Тополки, и спустя одну или две минуты пригласила меня войти. На лавке вдоль стены сидели два человека, один из которых подал мне руку поприветствовать и представил второго, говорившего с ним по-русски. Я не запомнил его имени, но в голове у меня запечатлелось, что того отрекомендовали как представителя Русского Красного Креста. Раньше я никогда не видел Любена. Однако на меня произвела впечатление его внушительная осанка: длинная черная борода, широкие плечи и мужественный взгляд. Он пригласил меня сесть на лавку и начал разговор, который длился не менее получаса и прерывался время от времени его объяснениями на русском языке, чтобы оставался в курсе и его русский товарищ. Он меня расспросил о Robert college и высказал весьма благоприятное мнение об американской системе образования и воспитания.

— Американцы — практичные люди, — сказал он раздраженно. — И даже когда учат классические языки, делают это не из почтения к старине, а для ознакомления молодежи с оригиналами самых великих писателей и философов.

Когда я ему указал, что в колледже изучают политэкономию, парламентаризм и торговое дело, он обратился к своему товарищу на русском и вместо того, чтобы сообщить лишь мои сведения, пустился в объяснение значения этих предметов для жизни болгарской интеллигенции. Когда он понял, что я немного понимаю по-русски, то спросил, учил ли я этот язык. Я ответил, что в пловдивской епархиальной школе некоторые учителя были русским воспитанниками и ввели русские учебники по некоторым предметам, например по истории, физике и математике. Было видно, что это произвело на него очень сильное впечатление, и он поспешил это сообщить своему русскому товарищу с явным удовольствием.

В своем разговоре Любен был энергичен и свободен. Рядом с ним я казался юношей, но это обстоятельство не мешало ему относиться ко мне на равных. На мой намек, что болгары ждут от него большого вклада в литературу, он как-то оживленно сказал:

— Да, это мое призвание. Я перенесу свою типографию в Болгарию и стану работать с большей энергией, если позволит здоровье.

Тогда все думали, что Пловдив будет столицей Болгарии, и я понял из его слов, что он выберет своим постоянным местожительством этот город, знакомый ему еще с молодости. На меня произвело впечатление в этом разговоре то, что он уже не интересовался революционной деятельностью, что он являлся в свое время революционером не по призванию, а по призванию как-то теоретически…

Несколько раз он мне сказал, что болгарам сейчас нужно знание и практические жизненные умения, поскольку при существовании свободного и самостоятельного государства народ — тот, кто отвечает за свою судьбу.

В какой-то момент русский обратился к Каравелову с вопросом:

— А занимались учители в Robert college религиозной пропагандой?

Каравелов повторил мне вопрос на болгарском, и я ответил:

— Говорят, что при первом директоре иногда проявлялись подобные тенденции, но при нынешнем директоре, Уошборне, можно сказать, что подобного нет, и когда какой-нибудь из только что прибывших учителей позволяет себе сектантскую политику, мы, ученики, в большинстве своем православные (болгары, греки, армяне-григориане), сразу же реагируем. В проповедях, которые произносятся в воскресный день, избегается сектантская тенденция, принуждая ораторов придерживаться общих идей христианства и морали. Они стараются быть нейтральными и в политике, восхваляют гражданскую свободу, заставляют нас изучать свободные учреждения американского народа, не делая аллюзий на султанский режим.

Я им сообщил, что, насколько мне известно, очень редки случаи, когда православный ученик Robert college переходил из своей веры в протестантство. Мне показалось, что это сообщение было обоими встречено с удовольствием, поскольку Каравелов вновь начал хвалить здравомыслие и реализм американцев.

Я встал, чтобы уйти. Когда я выходил, Каравелов вновь мне повторил слова, сказанные им вначале:

— Болгария нуждается в образованных людях, которые принесут ей хорошее управление и внутренний порядок.

Уходя из комнаты, я вновь рассмотрел его внушительную фигуру, не думая, что это была не только первая, но и последняя моя встреча с нашим выдающимся писателем. В этой встрече Любен предстал передо мной намного более благим и спокойным, чем в издаваемых им газетах, особенно в его язвительных и разнузданных газетных колонках.

И сегодня, вспоминая, его фигуру и его разговор, спустя пятьдесят пять лет, я прихожу к убеждению, что Любен в Копривштице, в своем отчем доме, был ближе к настоящему Каравелову, чем когда находился в Бухаресте и писал колонки, находясь под влиянием нервной политической атмосферы и в очень неподходящих условиях труда.

Часть вторая. 1879–1889. Вступление