Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

Одна благочестивая и милостивая копривштенка мне сказала:

— И мы пострадали, но наше страдание было не столь сильным. Я видела своими глазами ту череду беженцев (в основном — женщин и детей), которые брели по глубокому снегу, полуголых, полубольных, и кто знает, докуда они дошли. В Священном Писании говорится, что самое страшное наказание, которому Бог подвергает грешников, — покинуть свое жилище зимним днем.

Милостивые копривштенки встречали у ворот и давали по ломтю хлеба изголодавшимся детям.

— Много бед они принесли христианам, — объясняли копривштенки, — но много и перенесли. Мы своими глазами видели, как течет кровь из босых ног нескольких турецких женщин. Они должны были умереть по дороге, поскольку не могли перенести этот холод. Мы остановили некоторых обогреть, но они были столь напуганы, что предпочитали погибнуть, а не остаться в руках христиан.

Свои рассказы о страданиях турок некоторые сопровождали высказыванием искреннего сострадания, а некоторые — словами: «Это Божья кара за совершенные в прошлом злодеяния!» Примечательно, что те, кто больше всего пострадал, не были теми же, кто проявлял самые жестокие чувства.

Освобождение Копривштицы еще не успело поднять настроение всем семьям, поскольку судьба большой части копривштенцев оставалась неизвестной: одни находились в рядах болгарского ополчения в качестве добровольцев, другие — где-то в заточении в малоазиатских крепостях, остальные канули в безвестность, не предупредив своих домашних. Каждый день в церкви читали акафист и за тех, о ком не было известно, живы ли они и здоровы.

Однажды ко мне пришли известить, что из Пловдива прибыло два человека, одним из них был Любен Каравелов, а другим — какой-то русский князь, и остановились на ночлег в доме Каравелова. До тех пор я лично не знал Каравелова, но с ним как с писателем и общественным деятелем не только был знаком, но и питал к нему большое уважение. Еще когда я был учеником в главной пловдивской школе (1871–1873), имя Каравелова знали все просвещенные болгары того города. Через австро-венгерскую, независимую от турецкого правительства почту, начальником которой был выходец из Татар-Пазарджика Михалаки Илич[389], австро-венгерского чиновника в консульстве и при содействии двух сотрудников Данового книжного магазина[390] (Григора и Нешо — первый погиб в Апрельском восстании) ученики так называемого Радомирова пансиона имели возможность получать и читать запрещенные турецким правительством бухарестские издания. Мы, ученики четвертого и пятого классов так называемой болгарской семинарии, знали наизусть почти все стихотворения П. Р. Славейкова и Любена Каравелова — не различая, о любви они или о родине. Мы их декламировали в пансионе и на экскурсиях. Школьные воспитатели и преподаватели были недовольны нашими увлечениями, но задунайские литературные произведения мы получали против их воли и без их ведома. Они имели право быть недовольными, потому что, если бы узнали турецкие власти, это могло стать причиной закрытия школы и бедствий учителей и учеников. Но этот факт оставался неизвестным туркам лишь потому, что они были очень невежественны.

Стихотворения, которые я напечатал в 1874 и 1875 гг. в константинопольских газетах «Гайда» и «Ден», по своей внешней форме испытывали влияние этих двух писателей. В Константинополе, как ученик Robert college, я имел возможность читать издания Каравелова и сочувствовать его идеям. При таких обстоятельствах легко понять, почему я поспешил встретиться с писателем, оставившим столь глубокий след в моей душе. Для меня Каравелов являлся знаменитым писателем. Его повести, в которых с такой правдивостью и увлекательностью передавались сцены и местности, были мне хорошо знакомы, не могли не произвести на мою душу сильного впечатления и не вызвать еще более сильного чувства почтения и удивления. Если бы он приехал в Пловдив или в Софию, может быть, я не явился бы к нему с такой готовностью, особенно когда его сопровождает русский князь или граф, но в Копривштице, где нравы намного проще, где полное равенство, мое появление в старом доме Каравеловых являлось обыкновенным посещением, и я так поступил без колебаний.

Это было в конце марта 1878 г., когда мне сообщили, что прибыли на конях, сопровождаемые двумя казаками два видных человека, одним из которых был Личо Каравелов. Я расспросил несколько соседей и, уверившись, что действительно один из гостей — именно писатель Любен, решил его посетить.