Секреты Достоевского. Чтение против течения

Всех, кому в городе больше десяти лет, они отошлют в деревню, а остальных детей, оградив их от воздействия современных нравов, свойственных родителям, воспитают на свой лад, в тех законах, которые мы разобрали раньше. Таким-то вот образом всего легче и скорее установится тот государственный строй, о котором мы говорили, государство расцветет, а народ, у которого оно возникнет, достигнет блаженства и извлечет для себя великую пользу [Платон 1994: 325].

Сведущие читатели Достоевского узнают здесь красноречивые признаки бесовской антиутопии Великого инквизитора, а те, кому посчастливилось пережить XX век, вспомнят множество попыток осуществить ее, окончившихся крахом. Антиутопия Достоевского выглядит как иллюстрация к платоновскому диалогу и его продолжение, в котором Сократ наконец проигрывает. Источник зла – разъединение с семьей, и никакие «искусственные семьи» не смогут компенсировать это зло. В этом романе об одержимости бесами центральное место, таким образом, занимает бес сомнения.

Оппозиция сомнения и веры занимает в символической вселенной Достоевского господствующее положение. Порожденные сомнением мысли могут лишь увести мыслителя еще дальше от истины, доступной только верующему. Как показывает сюжет «Записок из подполья», попытки сомневающегося разрешить свои сомнения рациональными средствами только уводят его еще дальше в одиночество и отрывают от реальности. Задавая вопросы своему отцу, Петр Верховенский выступает как воплощенное сомнение. Поскольку его функция (сформулированная как в записных книжках Достоевского, так и в тексте самого романа) – быть самым зловещим из фигурирующих в романе бесов и зачинщиком его главного преступления, вопрос о его происхождении, безусловно, имеет значение. Читатель спрашивает: обоснованны ли его сомнения? Является ли он на самом деле сыном Степана Трофимовича? Если нет, каково его происхождение? Что вообще связывает это странное существо с материальным миром Скворешников?

Поскольку Достоевский систематически демонизировал поляков в таких не похожих друг на друга произведениях, как «Игрок», «Дневник писателя» и «Братья Карамазовы», нетрудно догадаться, что причиной (как минимум одной из причин) бесовской природы Петруши является его польское происхождение – тот самый прыткий офицерик. Эта порочная тенденция, возможно, является чем-то большим, чем личной идиосинкразией. В византийской литературе дьявол зачастую принимал образ чужеземца; проникнув в Россию в Средние века, «этот стереотип преобразовался в изображение дьявола и бесов в виде поляков и литвинов – несомненно, побочный эффект традиционной вражды между Русью и ее западными соседями»[107]. Дьявол – не «свой», а «чужак». Опасности в «Бесах» начинаются с того, что молодая жена Степана Трофимовича предположительно предпочла будоражащие прелести проезжего поляка своему пассивному, «книжному», сентиментальному мужу. С этой точки зрения, Петруша является печальным материальным свидетельством аморальности, чудовищным плодом отцовской импотенции и материнской измены. В таком случае «Бесы» – не столько комическая эпопея о том, как (цитируя записную книжку Достоевского) «хотел жениться и не женился Гр<ановски>й» [Достоевский 1974в: 92], сколько мистерия о том, как польский дьявол соблазнил невинную – и «легкомысленную» – русскую девицу и поставил Россию на грань апокалипсиса.

Отцовство начинается с биологической тайны, которая затрагивает все остальные сферы человеческого существования: политическую, культурную, философскую, психологическую и символическую. Не может быть сомнений в том, кто твоя мать, но вопрос о том, кто твой отец, покрыт мраком тайны. Достоевский обратился к этой теме в то время, когда она находилась в центре внимания как в России, так и на Западе. Кризис, по-видимому, приобрел особую остроту примерно в 1827 году, «когда стало известно, что новая жизнь возникает при соединении женской яйцеклетки с мужским сперматозоидом» [Shideler 1999: 12]. До этого считалось, что женщина не передает потомству своих генов, а просто играет роль инкубатора. С этого момента мужчины утратили возможность претендовать на то, что они являются единственными создателями новой жизни, и начался упадок патриархата.