Семь эпох Анатолия Александрова

И ещё одно: реактор – при гарантии на 3 года – работал десятилетиями, хотя тогда этого, конечно, ещё никто не мог знать.

Почему так долго? Да потому, что лично Анатолий Александров ещё при разработке проекта закладывал в него возможности дальнейшего повышения мощности, а также и механизмы совершенствования систем. Апдейта, как сказали бы сегодня специалисты по компьютерам. Не случайно эти реакторы пошли фактически в серию.

Но каким бы ни было отношение к предложениям Александрова поначалу, после этого случая Игорь Курчатов полностью передал ему вопросы реакторостроения. Так сказать, делегировал, хотя и сам АП удивлялся, отчего у Бороды не возникло естественного – а для многих учёных и священного – желания оставить за собою эту область. Можно ведь продолжать оставаться научным руководителем, сбросив на деле всю основную работу на исполнительного зама. А Анатолий Александров явно таковым и был, отнюдь не стремясь тогда играть первые роли.

Но таков уж был Курчатов…

Глава 5 В буднях великих строек

Уже в новом качестве «голоса» Курчатова в реакторном секторе Александров впервые и поехал на комбинат № 817. В те самые воздушные места.

Вот тут и проявила себя во всей красе оборотная сторона доли научного руководителя. Ведь в конце концов самое изящное научное решение упирается в эксплуатанта. То есть в того, кто будет управлять созданной тобою конструкцией. Поэтому для окончательного закрепления, так сказать, технологической схемы объекта необходимо было выслушать мнения, замечания и пожелания тех, кто уже имел здесь опыт работы на первом реакторе. С учётом и их естественного консерватизма: работает же, и на черта нам тут ещё какие-то новшества!

Характерный пример. На первом реакторе стояли ртутные расходомеры, по 200 кубиков ртути в каждом. А этих каждых – не меньше тысячи: на каждом канале. Что такое ртуть в эксплуатации, а особенно разлившаяся в аварийном случае, сегодня объяснять никому не надо. А тогда идея оснащения реактора нертутными расходомерами, разработанными под эгидой Александрова, вызвала у заводчан нешуточную обструкцию. Спорили, даже ругались, доходило и до доносов – нормальная в те годы практика разрешения производственных споров.

Но кроме таких в известном смысле «гносеологических» проблем, повседневная эксплуатация промышленного котла выявила и ряд практических, причём жизненной важности, проблем.

Одна из них называлась «козлами». И первый «козёл» случился прямо на следующий день после запуска реактора в эксплуатацию 19 июня 1948 года.

Выглядело это «животное» очень неприятно. Дело в том, что тогдашний атомный котёл в упрощённом виде представлял собою бочку (со стенками из очень качественной и стойкой стали), заполненную графитом как кирпичом. В графитовой кладке просверлены отверстия, в которые вставляются урановые стержни из поставленных друг на друга цилиндров размером 100 × 35 мм. Это и есть урановые блочки. Затем через эти отверстия пропускается вода, которая охлаждает блочки, а заодно и снимает излишнюю реактивность, так как хорошо поглощает нейтроны.

И вот вдруг обнаружилось, что то в одном, то в другом месте вода через канал перестаёт идти. После чего уран закономерно расплавляется, образуя карбиды с графитом. И всё это начинает гореть. А реактор идёт на останов. Потому что оставить «козёл» так, пока другие каналы работают, нельзя: графитовая кладка ведь будет продолжать гореть и выгорать.

Очень и очень не случайно сам Курчатов после собственноручно произведённого пуска реактора с водою и прогона его на пробной мощности в 1000 кВт оставил 17 июня запись в журнале: «Начальникам смен! Предупреждаю, что в случае останова воды будет взрыв. Поэтому ни при каких обстоятельствах не допускается прекращение подачи воды». [295, с. 2]

Что делать? Решение единственное, но трудоёмкое до икоты и противное до рвоты. Нужно доставать блоки, что не расплавились, затем высверливать ту гадость, что образовалась на месте расплавленных блоков, обсверливать их кругом по графиту. А свёрла подчас ломаются, их тоже надо как-то доставать. Или уходят в сторону. И всё это – на 7‐, 10‐, 20‐метровой глубине. И в условиях радиоактивности.

Особенно – радиоактивности. Был даже эпизод – с другим реактором, алихановским, на тяжёлой воде, – когда образовался настолько грандиозный «козёл», что непонятно было даже, что с ним делать. А подойти – даже не разобраться, а хоть посмотреть как и что – не давала высочайшая радиоактивность. И тогда пришлось быстро собрать подвижную конструкцию, нечто вроде танка, обшитого толстыми листами свинца, и лично Ефим Славский, главный инженер комбината, поехал на нём взглянуть и определиться, как с тем «козлом» справиться…