Семь эпох Анатолия Александрова

Курчатова всегда отличало высокое чувство ответственности. Раз с началом Великой Отечественной войны остановлены все исследования по атомной физике, значит, нужно заниматься тем, что важнее сейчас. Да, размагничиванием кораблей под руководством А.П. Александрова. Да, защитой танковой брони от кумулятивных боеприпасов, заведуя 3‐й группой (броня и прочность) ЛФТИ в Казани после смерти прежнего руководителя В.Л. Куприенко. Да, помощью 1‐й (полупроводники), 2‐й (акустика и радиофизика), 4‐й («ночного видения») группам физтеха в эвакуации.

Но из тех доверительных бесед, что велись у костерка в Севастополе на размагничивании кораблей или в холодной аудитории Казанского университета, Александров точно усвоил, что Игорь отнюдь не забыл о своих довоенных работах с атомом. Пусть Родине сейчас не до изотопов, но помнить, думать, размышлять о них она Курчатову не запрещает. И он занимался этой темой в свободное от других работ время. И регулярно напоминал о ней заместителю председателя той самой «Урановой комиссии» АН СССР академику Абраму Фёдоровичу Иоффе.

Тот, однако, реагировал не по-довоенному, вяло. Да, соглашался, тема нужная. Но пока есть те, что нужнее. И пока не на чем работать, ты не забыл, Игорь? Циклотрон наш в Ленинграде, и вся от него польза сегодня – что на его крыше наблюдательный пост ПВО сидит, о появлении вражеских самолётов предупреждает. Урана в стране и так мизер, а ныне вовсе не до его добычи – даже те ослики, что руду в Казахстане на себе таскали, на добычу железной руды брошены.

Только что построенная циклотронная лаборатория ЛФТИ.

Лето 1941 г. Из книги «Воспоминания об И.В. Курчатове».

М.: Наука, 1988

Вернадский тоже к урановой теме не обращается. Ведёт размеренный образ жизни в эвакуации на курорте Боровое в Казахстане, пишет про «глубину и силу большевиков» на примере этой республики, где «революция ещё глубже, чем у нас: сметён тот эксплуататорский слой (баи), который царил». Да работает над «главной книгой жизни» – академической монографией «Химическая структура биосферы и её окружения».

Между тем Казань на время войны стала настоящей научной столицей Советской России. Туда же отправились также Президиум Академии наук СССР и все академические институты.

Продолжались в казанской эвакуации и традиционные научные семинары физтеха, которые все называли «научным советом». А физтех был физтехом – тут всегда всё обсуждали из нового по науке. Это был стиль: все интересовались работами друг друга и стремились быть компетентными в этих интересах, чтобы не оказаться битыми в ходе обсуждения.

Правда, представительность была уже не та, не довоенная, – ну, так и смешно было бы её требовать. Тем не менее практически все работающие в Казани физики заходили на эти семинары.

И вот тут уже о всамделишной представительности поневоле задумаешься. Хоть десятки учёных оказались на фронте, другие мотаются по командировкам по войскам, третьи где-то в экспедициях работают, но только в одном корпусе Казанского университета на улице Чернышевского половина русской физики приют нашла. ЛФТИ сидел на втором этаже, Физический институт со всей этой фиановской бандой, включая Мишку Леонтовича, с которым братья Александровы так славно бесились в детстве на хуторе Млынок, – на третьем, а Институт физпроблем могучего Капицы работал на первом. И его директор на всех важных семинарах физтеха сидел, а часто и выступал.

Да и без семинаров достаточно было пройти пару десятков ступенек или столько же метров по коридору, чтобы встретиться и пообщаться в том числе и с великими мира сего от науки. Например, с директором Физического института академиком Вавиловым. Он хоть и эвакуирован был в Йошкар-Олу, каждую неделю точно приезжал в Казань.

А что бы ему и не приезжать, когда вот она, вся Академия наук, со всеми её институтами. И благодаря этому подчас и вполне традиционные физтеховские семинары становились чем-то вроде заседаний Малого президиума АН СССР. Во всяком случае, с участием его членов.

Одним из таких важных научных заседаний и стал семинар, на котором выступил человек, открывший спонтанное деление урана. Звали этого человека Георгий Флёров.

Глава 3 Вступление в атомную эру

Георгий Николаевич Флёров уже в 27 лет совершил открытие мирового уровня. Или даже исторического – смотря как оценивать значение ядерного оружия и ядерной энергии в этой самой истории человечества.

Студентом инженерно-физического факультета в Ленинградском индустриальном институте он очень обещающе показал себя на практике в лаборатории И.В. Курчатова, стал его дипломником, защитился и был в 1938 году принят на работу в ЛФТИ. И в физтехе все знали ту историю, когда после сделанного Флёровым доклада на студенческом семинаре его к Курчатову привёл сам знаменитый автор первого курса теоретической физики в СССР Яков Френкель. И сказал: «Займите молодого человека конкретным делом, для теоретика у него слишком буйная фантазия».