Семейная драма XVIII столетия. Дело Александры Воейковой

Не хотят сего прошения принять и ВАМ подать для того, что знают бесподобное ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА человеколюбие и справедливость, то, чтоб я не удостоилася по ВЫСОЧАЙШЕЙ ВАШЕЙ милости получить законнаго правосудия, где окажется много по разным обстоятельствам виновниками и иныя в том, что неправильно суда мне не дали, как то господин московской полицемейстер Годен, Московское губернское правление. Потому оного Годеня велено уголовным судом изследовать тремя сенатскими указами, но оное не только в два года не иследовано, но и не начето еще совсем сие дело. А равно и господин Гудович такия делал законопротивныя делу моему поступки, что ни к чести, ни к месту его не идут. А иныя окажутся в грабеже мужа моего имения, коварно которыми корыстолюбцами он обманут и ограблен явно, нагло и публично по неистовому его состоянию, как есть он человек тот, которой с самой молодости его лет распутнаго и невоздержнаго жития и пороками своими состоит гласной и ясной всему обществу, находяся в важнейших преступлениях за фальшивой им сочиненной от имени родной матери его чрез подставную бабу и попа векселя в 5000 рублях[99], данного обманом купцу Деклеру, за что приговорен он военным судом к разным штрафам и к смертной казни. По безприкладному ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА к ВАШИМ подданным милосердию, а паче ради слез моих, об нем проливших пред престолом ВАШИМ, и ради малолетных детей наших избавлен он от сылки той, куда сослан за тоже дело товарищ его Афросимов вечно в Сибирь. А он разжалован только был из вице-вахмистров Конныя гвардии в армейские салдаты. 2-е. Таковыми же продерзостями и пороками раздражен был им родитель его и за то поданным на него доношением в Военную коллегию объявил[100] его сам недостойнейшим и назвал извергом рода человеческаго, проклял, анафиме предал. И просил он, родитель его, для спасения жизни своей усмирить его и сослать в отдаленнейший сибирский гарнизон, что по законам и определено было ему наказание то. Но я и от того его несчастия нашла случай изпросить со слезами же моими ему помилование и избавление. Делала же я все сие ему спасение сколько, по несчастию моему, при всех его пороках любя его, столько же и по обязанности, имея с ним малолетных детей и не хотя быть ссылашнаго мужа женою, которой отец моим с ним несчастнейшим детям. За то в то время обещался он клятвенно быть благодарным, изправиться в пороках и доставить всякое спокойствие мне и детям нашим. По избавлении же он неусыпными моими стараниями об нем ото всех бед своих и получа по кончине родительское имение себе в полновластие, взяв от службы отставку с чином капитана и скоро очинь потом, яко утопающей в пороках, почитая всегдашним своим упражнением и должности распутное и порочное житие, и так все мои таковыя заслуги и всю свою клятву, и прежния беды, и крайность, и семилетнее тюремное содержание, и чинов лишение забывши, так, как бы с ним никогда того не происходило, и нимало не исправился тем в пороках своих, а паче прежняго обратился на всякое своеволие и развращенности. Начал упиваться, роскошествовать, буянить, в карты проигрываться и прелюбодействовать в борделях и со своими девками и женками, волею и неволею их на то, и с посторонними. И сими пороками разрушает дворянское достоинство, пределы благопристоинства и союс супружества. Однакож все сии его дебожи по крайней мере были сноснея мне тогда, потому что он жил со мной вместе, а не розно, соблюдая сколько-нибудь в наружном виде благопристойность, содержал меня и детей пристойно, деревнями и домам правление вел со мной обще, долгов на себе не имел. В доме же вся была пристойность соблюдена, и дети наши ото всех пороков были удалены. На все же оныя он свои дебожи проживал одни только доходы, коих получал до десяти тысяч рублей в год, окроме домовых всяких припасов. И, живучи со мною, при всей его роспутности владел оными деревнями десять лет и ничего из оных не продал и не заложил, а все оное имение было сохранено и збережено в пользу детей наших. Покуль сколько-нибудь было еще его любви ко мне, то слушался тогда моих советов, а потому и сокрушали меня тогда только персональныя его дебожи и гнусности. Наружно же жизнь наша не растроина была в такую бедственность и в поношение, как теперь. А потому и старалася всю оную порочную жизнь его сколько возможности моей было сносить, таить и закрывать, и его во оных пороках пред обществом оправдывать и защищать как для себя, так и для детей наших, как бы ничего я того несчастия не претерпевала от него, ожидая себе отрады той, что он в согласность с его летами от всего того воздержится[101].