Сепарация: руководство для родителей

В этот раз у тебя был шанс на новую жизнь. У тебя была свобода – неограниченная свобода – впервые за долгое время. Тебе больше не нужно было оглядываться через плечо; у тебя, наконец, больше не было записей о ранее совершенных преступлениях, что давало тебе возможность начать с чистого листа. Ты снимал красивый дом с гаражом, достаточно просторный для твоего домашнего бизнеса. Жизнь тебе улыбалась! Что случилось?

Полицейский только что ввел тебя в зал суда. Ты в наручниках. Я посмотрела тебе в глаза, а ты опустил взгляд, покачав головой. От стыда? Или от досады на то, что тебя поймали? Я не знаю, что ты чувствуешь – гнев, разочарование, угрызения совести или… что?

Интересно, а ты вообще что-нибудь чувствуешь? Или твое сердце закаменело?

Знаешь ли ты, что чувствуют те, кто тебя любит? Боль в моем сердце похожа на гноящуюся рану. Я смотрю, как ты сидишь там, в кандалах и наручниках, в оранжевой тюремной робе. Голова выбрита почти налысо. Это что – часть неонацистского образа жизни? Ты годами отрицал свою связь с нацистами; значит, я была слепа?

В зале суда тишина. Судья взял 15-минутный перерыв, дожидаясь, пока тебя доставят. В зал вошел еще один офицер в форме – тоже друг нашей семьи. Мало того, они с женой недавно ужинали у нас дома, и мы вместе на выходных ходили на рождественский концерт в нашей церкви. Он удивился, увидев меня в зале.

„Это мой сын“, – прошептала я, кивком указав на тебя. А что еще можно сказать? Насколько я знаю, он входил в тот отряд спецназа, который проводил обыск в твоем доме в Новый год. В тот день, когда тебя арестовали. У меня есть копия ордера на обыск и список из 38 предметов-улик, которые взяли из твоего дома. Это общеизвестные данные.

Когда мне его передали, я читала его сквозь слезы.

Как этот источник слез еще не пересох? Как могут слезы течь, когда сердце выжато досуха?

Сегодня мы узнаем, когда будет проводиться слушание по твоему делу и разрешит ли судья выпустить тебя под залог».

Мое письмо закончилось на этом месте, когда вернулся судья. И в скором времени он зачитал длинный список обвинений. Моему сыну назначили общественного защитника, определили дату суда и озвучили сумму залога – 10 000 долларов. 10 процентов понадобилось бы внести для того, чтобы он мог в тот же день выйти из тюрьмы.

Меня тронул за плечо какой-то незнакомец.

– Я – поручитель вашего сына по внесению залога.

У моего сына, оказывается, был собственный поручитель по внесению залога. Как удобно!

– Если вы сможете заплатить тысячу долларов, мы очень скоро вызволим его отсюда, – продолжил он.

– Нет, – сказала я.

– Простите, я не расслышал…

– Вы все расслышали правильно.

Он уставился на меня так, будто я отрастила себе на лбу третий глаз, и ретировался, отрицательно качая головой и глядя на моего сына. Тот нахмурился.

У меня снова потекли слезы. Я попыталась загнать их назад, с трудом сглатывая, быстро утирая уже припухшие глаза носовым платком. Моя боль была так велика, что поток слез казался бесконечным.

Я устала от рыданий.

После этого мой сын как-то сумел сам найти эти деньги и человека, который гарантировал выплату 10 000 долларов в случае, если он не явится на свое слушание. Во второй половине дня он вышел из тюрьмы, имея наготове длинный список оправданий в связи со своим, как он выразился, «фиктивным арестом».

Сын вернулся в разоренный дом и пришел в ярость от того, что я вывезла часть его имущества и вылила всю выпивку.

Однако, когда он, наконец, позвонил, больше всего его волновала коллекция немецкой атрибутики.

– Некоторые люди коллекционируют «драгоценные моменты»; я коллекционирую вещи, напоминающие о войне. Какая разница? – возмущался он, требуя вернуть то, что я забрала из его дома. Мне трудно было представить себе хрупкую фарфоровую статуэтку, изображающую милого большеглазого ребенка, в одном смысловом ряду с витриной, полной нацистских свастик и оружия, использовавшегося для уничтожения миллионов людей.

Вечером того же дня я отвезла оскорбительную коллекцию к нему домой, а он даже на порог не вышел, послав вместо себя свою ветреную подружку, чтобы та помогла выгрузить мешки и коробки из моей машины.

Через пару дней я разговаривала по телефону с близкой подругой, которая пообщалась с моим сыном.

– Он сказал, что ты отказалась помочь ему выбраться из тюрьмы, – укоризненно проговорила она.

– Так и есть.

– И это действительно стоило всего тысячу?

Всего?! Она явно не понимала.

– Дело уже не в деньгах, – сказала я. – Я не могу продолжать это делать.

Снова подступили слезы. Я изнемогла от слез, боли, мучений и страха за его жизнь.

– За него внес залог хозяин дома, который он снимает, – продолжала подруга. – Он должен переехать; там он испытывает стресс. Он говорит, что у них на него ничего нет. В его доме не было никаких наркотиков.