Сергей Киров. Несбывшаяся надежда вождя

Похоже, «прекрасная в смысле конспирации типография» их и развела. Костриков держал трудный экзамен: возьмешься за обустройство подпольной типографии – потеряешь любимую; сойдешь с пути – потеряешь самого себя. «Я буду тем, кто сейчас нужнее всего». Помните? В мае 1906 года он по-прежнему считал, что «профессиональный революционер» и «сейчас» народу России «нужнее всего», потому и взялся за обустройство типографии. В отместку, сгоряча Надежда стала Серебренниковой…

Станок, укомплектованный всем нужным для продолжительной работы, и скромную мебель (столы, стулья) в перестроенный дом привез студент-технолог Э.М. Левинский. Вопрос, впускали хозяева его на порог или нет. Ведь тайну дома все шестеро хранили строго. Кстати, они же затем и составили бы коллектив типографии: два наборщика, три печатника и «директор». Эхиэль Левинский – единственный из посторонних, кто знал о ней. Возможно, потому, что именно у Левинского на Офицерской улице квартировали в ту пору Киров и Попов…

Кузнецова ошибалась, полагая, что полиция случайно постучалась в дом под утро 19 июля, начав по какой-то причине облаву во всем квартале. На самом деле облаву учинили для отвода глаз, ибо охранное отделение располагало точными сведениями «о нахождении в этом доме тайной типографии». Но доносчик не ведал, где именно в доме. В итоге полиция подобно двум дамам напрасно проискала то, за чем пришла. И все же трех «рабочих по ремонту дома», которых застала в особняке, арестовала: Кострикова, Попова и Шпилева.

На этот раз «предварительное заключение» затянулось, хотя им так ничего и не смогли предъявить. Даже обыск 29 августа на квартире их официального проживания, у телеграфного чиновника Н.П. Никифорова, не дал результата, кроме социал-демократической «литературы и переписки», что после царского манифеста 17 октября преступлением уже не считалось. Дознание, начатое 14 сентября, успехом не увенчалось. Все трое – опытные подпольщики, лишнего не сболтнули. Не выудив ни факта по сто второй статье Уголовного уложения, им вменяемой (участие в преступном сообществе), в марте 1907 года двоих отпустили. Сергей Костриков остался в тюрьме, ибо перед арестом «гулял» на свободе под залог. Правила поведения он нарушил, за что 16 февраля 1907 года и получил три года крепости, сокращенные затем до одного года и четырех месяцев[55].

В истории с провалом подземной типографии самое интригующее – кто донес о ней. Завербованный охранкой агент? Левинский? Или информацию слили властям оппоненты Кузнецовой в комитете, не одобрявшие того, как Ольга Константиновна тратила партийные деньги?..

<p>11. Два года в тюрьме</p>

Менее чем через месяц после третьего ареста Кострикова, 12 августа 1906 года, в Петербурге на казенной даче премьер-министра на Аптекарском острове эсеры попытались убить П.А. Столыпина. Бдительность охраны помешала им. «Разрывной снаряд огромной силы» выпал из рук террориста во время пререканий со швейцаром. Мощный взрыв убил всех, кто находился в прихожей и соседней первой приемной. Человек тридцать. Из персон, ожидавших приема в двух других комнатах, уцелели единицы. Прочих покалечило. Ранило и обоих детей премьер-министра, стоявших на балконе второго этажа: сына Аркадия и дочь Наталью. Сам же глава правительства не пострадал.

Тем не менее страшное по числу жертв покушение позволило верховной власти прибегнуть к чрезвычайным мерам, воспользовавшись недавним (9 июля) роспуском I Государственной думы. Николай II имел право в промежутках между думскими сессиями издавать законы, которые в течение двух месяцев со дня возобновления депутатских заседаний министрам надлежало вносить в Думу на утверждение. Иначе они по окончании названного срока автоматически аннулировались. Так вот, 19 августа 1906 года монарх подписал положение Совета министров о введении военно-полевых судов «в местностях, объявленных на военном положении или в положении чрезвычайной охраны». Отныне любое гражданское лицо, «очевидно» виновное в «преступном деянии» антигосударственного характера, немедленно отдавалось «главноначальствующей» в регионе персоной под суд, формируемый командиром местного гарнизона из пяти подчиненных ему офицеров. Рассмотрение дела длилось не более двух суток. Приговор приводился в исполнение не позже чем через сутки после оглашения.

II Государственная дума в Таврическом дворце собралась 20 февраля 1907 года. Указанные два месяца истекали 20 апреля 1907‐го. Разумеется, Столыпин не планировал просить у парламента одобрения сего драконовского акта, и потому в его распоряжении было ровно восемь месяцев, чтобы сократить число тех, кто ратовал за вооруженную борьбу с царским режимом, не важно, каким образом: персональным ли террором или всенародным восстанием. Понятно, что офицеры с подсудимыми не церемонились, без сожалений отправляя молодых радикалов на виселицу.