Сергей Киров. Несбывшаяся надежда вождя

Сергей Костриков в свои двадцать оставался убежденным сторонником насильственного свержения самодержавия. Его подпольная типография с Апполинарьевского переулка могла за лето – осень 1906 года отпечатать немало листовок или прокламаций с соответствующими призывами. Да и сам он мог в речи на митинге прокричать что-нибудь крамольное. И тотчас попасть с подачи томского губернатора полковника К.С. Нолькена в распоряжение военно-полевого суда из пяти офицеров томского гарнизона. Ведь в Томской губернии военное положение действовало с 23 декабря 1905 года…

Похоже, тюрьма уберегла нашего героя от худшего. Если не сразу, то довольно быстро он понял, что ему грозило на воле, о чем красноречиво свидетельствует написанная им автобиография. Упомянув о своем осуждении на «3 года крепости», Киров далее кратко описал, чем жил в заключении: «Столь определенно предусмотренный срок неизбежного пребывания в тюрьме дал полную возможность заняться самообразованием. Библиотека в тюрьме была достаточно приличная. Кроме того, имелась возможность получать всю тогдашнюю литературу, за исключением, конечно, нелегальной. Мешали только зверские приговоры военных судов, в результате которых десятки людей были повешены. Часто по ночам одиночный двор загородной томской тюрьмы оглашался душераздирающими криками прощающихся с товарищами и с жизнью «смертниками», которых уводили на казнь. Но, в общем, заниматься можно было лучше, чем где бы то ни было. Начальство, как будто, даже поощряло такой образ жизни заключенных – спокойнее, меньше тюремных «концертов», голодовок и прочего»

[56].

Как ни странно, в автобиографии Киров не упомянул самой неординарной своей тюремной «акции». В августе – сентябре 1906 года с помощью самодельного и удачно припрятанного (за кирпичом в печи уборной) гектографа он и Попов сумели сверстать и размножить два выпуска журнала «Тюрьма» объемом примерно в полтора десятка страниц каждый. С «передовицами» о текущем моменте, хроникой «нашей жизни» (заключенных), художественной прозой и стихами. Событие, согласитесь, уникальное, тем более что в Сибири иных журналов большевистского направления тогда не издавалось[57].

Из автобиографии С.М. Кирова о двухлетнем заключении в тюрьме. [РГАСПИ]

Однако в автобиографии о журнале – молчок, зато немало слов посвящено тюремным расправам с революционерами. Кострикова ещё в крепости поразила и ужаснула мысль о том, что не попадись он в «лапы» полицейской облавы знойным июльским утром, продолжи революционную деятельность в духе демонстрации 18 января 1905 года, то вполне мог оказаться среди тех самых «смертников», чьи прощальные «душераздирающие крики» никак не мог забыть…

Он постоянно представлял себя на месте «несчастных», пытался понять, о чем думает человек, обреченный вот-вот умереть: «11 часов ночи. Делают виселицу. От моей камеры место казней всего в нескольких шагах. А там, в противоположной стороне, под темными сводчатыми потолками мрачных одиночных камер сидят и, с часу на час, ждут смерти пять несчастных… Казни совершаются в 2 часа ночи… Людям осталось жить три часа. А там, там смерть, неизбежная кошмарная смерть, перед анализом которой стынет мозг. Вот ужас! Дальше этого итти едва ли можно. Нет, лучше не писать об этом…»

В другой раз снова попытка представить себе, «что думают эти несчастные, которым выпал такой ужасный жребий… Какой невыразимый ужас они должны переживать! С быстротою молнии пролетает в их сознании вся их безсмысленная жизнь. Все спешит напомнить о себе. А время бежит, бежит так быстро, как никогда. Мысли начинают путаться. Голову наполняет туман. Несчастный перестает себя чувствовать, неподвижно лежит на грязной постели… Вздрагивает… Малейший шорох выводит его из оцепенения. Снова трепещет умирающая мысль. Уже совсем перестала она подчиняться воле несчастных… Временами им кажется, что они чувствуют, как движется время, большими каплями падает оно в вечность. Хочется задержать, остановить его бешеное движение, но нет, оно неуловимо, и смерть быстро крадется в мрачное подземелье, уже хватает своими холодными костлявыми руками свои жертвы, и они ясно начинают слышать ея холодное, как могила, дыхание…

И никто не поможет обреченным, ничто не спасет их, не отвратит меча, повисшаго над их головами. Сознание этой неизбежности должно быть особенно ужасно… Хочется закричать, кричать так, чтобы разбудить всю вселенную, чтобы сами боги пришли в содрогание от этого крика… Нет, лучше не писать об этом! А о другом не могу сейчас…»

«Безсмысленная жизнь»? Это не оговорка? Не имел ли в виду Костриков в тот момент и себя? Свои несколько лет, отданные делу свержения царского режима, чего простой народ, как выяснилось, не очень-то и хотел… Зато сам он оказался за решеткой, чуть не угодил на эшафот и уж точно потерял любимого человека.