Сергей Киров. Несбывшаяся надежда вождя

Базоркино – одно из шестнадцати сел Назрановского округа, самое многочисленное, самое богатое. В принципе, неформальная ингушская столица. Её позиция – во многом решающая для всех остальных. По словам мемуариста, Киров обаял горцев личной отвагой и революционной фразеологией. Не маловато ли, чтобы успокоить народ, опасающийся атаки вооруженных солдат владикавказского гарнизона и требующий возмездия?

И ведь точно, не Киров ездил в Базоркино тушить конфликт. Занималась этим особая комиссия из трех человек: председателя краевого съезда советов полковника Щедринского, представителя главкома Кавказской армии подполковника Моисеева и депутата Владикавказского совета Элердова. Почему Щедринский и Моисеев, понятно. Они – от армии и краевой власти. Но почему Элердов, а не Киров? А потому, что Иосиф Исидорович Элердов – грузин по национальности, по сути, горец и к тому же уроженец Владикавказа. Местную специфику знает гораздо лучше.

Примечательно, что и 7 июля с солдатами столичного гарнизона (семьсот делегатов от бригадных, полковых, батальонных и ротных комитетов, от различных военных команд и дружин) говорил опять же не Киров, а Скрынников. Лицо, облеченное властью, уполномоченное отвечать на вопросы, волнующие солдат.

Так что же, история Зейликовича – легенда наподобие томской, о героическом прорыве? Автор «цитирует» безымянного очевидца, «одного из знакомых… горцев». Не для того ли, чтобы претензии лично ему не предъявляли? Нет, это не легенда. Мироныч побывал в Базоркино. О его поездке «в ближайшие ингушские аулы» в июле семнадцатого сообщает и К.А. Гатуев, юный приятель нашего героя, осетин по национальности и тоже большевик. Ничего конкретного, зато ссылаясь на слова Кирова: ездил, общался, возвратился невредимым, в аулах «уверяли в полном доверии к совету», «говорили, что они знают действительных виновников». И еще: «Меня встречали подчеркнуто вежливо»!

По всему видно, что визит состоялся не по горячим следам, а позднее, когда страсти улеглись и ингуши более или менее успокоились. И отправился к ним Киров не по поручению Скрынникова, а явно по собственной инициативе – знакомиться, искать общий язык[82]. В чем, похоже, преуспел, завоевав у ингушей определенное уважение и доверие. Появился задел на будущее, который ещё пригодится.

Впрочем, для урегулирования конфликта ингушей с русскими, прежде всего казаками, кировского авторитета все же не хватало. Все упиралось в разногласия из-за принадлежности земли, прежде всего на Сунженской линии. И ингуши, и чеченцы считали её своей, исконной, неправедно отнятой казаками. Пока над всеми возвышалась монархия Романовых, терпели. Стоило ей рухнуть, немедленно оспорили полувековой порядок. Пошли разбои, грабежи, вооруженные нападения. Надеялись таким, «набеговым», способом выжить сунженских казаков с насиженных мест. А казаки не уходили. Рыли окопы, обустраивали пулеметные гнезда, командные пункты, превращали станицы в укрепрайоны. Прямо как на германском фронте. И все рядом с Владикавказом, под боком у революционных властей – областного исполкома, городского совдепа, ЦК Союза объединенных горцев.

Владикавказ. Атаманский дворец. [Из открытых источников]

Те пытались примирить враждующие стороны. Однако «сегодня – соглашение, а завтра вновь убийства, и желанный мир опять является мечтой… Вновь споры, раздоры и взаимные обвинения». 5–8 августа 1917 года исполком в лице председателя П. Коцева свел в Атаманском дворце Владикавказа ингушей с казаками на объединенном съезде. Вроде бы договорились, подписали соглашение, пожали руки, обнялись. А прописать, как быть с землей, «запамятовали». Все беды свалили на «порочных лиц», «провокаторов», которых поклялись выявлять, ловить и карать.

Если верить Гатуеву, он с Кировым присутствовал на заседаниях съезда. «Мироныч был сосредоточен и молчалив». И уже после съезда при встрече с новым знакомым, Беталом Калмыковым, вроде бы произнес: «Беспокоюсь за чеченцев, за ингушей. Подерутся они с казаками». И они действительно подерутся, месяца через три. Ведь «посредник» – областной исполком – так и не рискнул, не посмел «особую… из ингушей и казаков комиссию», избранную в первый день, запереть подобно римским кардиналам в одной из комнат дворца и не выпускать до тех пор, пока «конклав» не придет к какому-нибудь разумному компромиссу в главном деле – о спорных территориях.