Сергей Киров. Несбывшаяся надежда вождя

На очередном заседании Владикавказского совета 17 июня 1917 года Сергей Миронович попросил «вне очереди, в спешном порядке» рассмотреть вопрос «о бойкоте местным союзом печатников печатания прокламаций большевиков». Несмотря на протесты эсеров, он кратко изложил суть дела: грозненские большевики заказали «отпечатание прокламаций», а «местный союз печатников… не допустил её в печать, выставляя различные мотивы… этот союз один раз уже бойкотировал в печати партию народной свободы, но по постановлению союза союзов и исполнительного комитета бойкот был снят». Затем Киров вновь предложил обсудить «вопрос в первую очередь» и зачитал спорный текст, призывавший превратить войну империалистическую в гражданскую.

Совет просьбу уважил. Дискуссия разгорелась жаркая. Большевики, ведомые Орахелашвили, схлестнулись с эсерами во главе с Гамалеем. Скрынников выступил уклончиво: «Я… никак не могу разделить мнения большевиков», однако и «механически бороться против… партии нельзя… это посягательство на свободу». Киров же слова не брал и в полемику не вмешивался. В итоге каждый остался при своем, а прокламацию издали в типографии Казарова, где печатался «Терек». «Через Кирова», как уточнила Евдокия Полякова. Позицию наш герой занял явно половинчатую. Уж не солидаризировался ли он с товарищем Скрынниковым, с подачи которого исполком совета накануне постановил в конфликт не вмешиваться, ограничиться увещеванием «печатников не нарушать элементарных правил и не применять технических мер» к оппонентам?

Николай Павлович всеми силами пытался сохранить единство социал-демократов, по крайней мере в Терской области. Отсюда и примирительная тональность, и расплывчатость позиции. Киров тоже не стал обострять ситуацию. Как член фракции большевиков внес вопрос на пленарное заседание исполкома, однако во время прений решил промолчать, дабы не разжигать страсти и не углублять раскола между двумя частями одной партии[84].

Исполком Владикавказского совета назначил Кирова редактором недавно учрежденной газеты «Красное знамя» 27 июля 1917 года. То был «партийный орган», напишет в 1936 году Симон Такоев, созданный «по инициативе Кирова и благодаря его усилиям». А вот мнение Мамия Орахелашвили, год 1934‐й: «Воспользовавшись типографией «Терека» Киров добился того, что рядом с беспартийным «Тереком» выросла наша большевистская газета «Красное знамя».

Так рождаются легенды. В действительности Скрынников ввел Мироныча в редколлегию «Красной звезды», чтобы выправить её пробольшевистский крен. Военная секция, где партия эсеров постепенно возвратила себе лидерство, 26 июля признала, что «эта газета приняла чисто большевистское направление», и решила обратить внимание руководства совета на данную проблему. Руководство согласилось с тем, что проблема существует, и на другой день постановило: «Красное знамя» «должно строго придерживаться направления программы, выработанной всероссийским советом крестьянских, солдатских и рабочих депутатов», то есть умеренного курса. Исполнять волю совета поручили пяти «комиссарам», членам «редакционной комиссии» – двум эсерам (солдату Н.И. Факову и прапорщику А.С. Спиридонову), двум большевикам (Я.Л. Маркусу и Г.Н. Ильину) и Кирову, «который является фактически ответственным за каждый номер газеты».

Все понятно? Эсеры с большевиками спорят, а примиряющую их «золотую середину», созвучную не апрельским тезисам Ленина, а настроениям первого состава ВЦИК, находит наш герой. Причем практически без права на ошибку! И если эсеры не возражали против включения в «комиссию» третьего большевика, то, разумеется, потому, что знали: Киров, конечно, большевик, но не совсем…[85]

Процитируем Евдокию Полякову: «Мамия, Мария Платоновна и Ной среди рабочих пользовались необычайным доверием и любовью». Это о лидерах фракции большевиков супругах Орахелашвили и Буачидзе. Любопытно, что о Кирове – ни слова… Вообще-то мемуаристка в 1927 году не слишком расположена к «ныне секретарю Ленинградского Губкома ВКП(б)». Упоминает о нём вскользь: «почему-то не пришел»; «кооптировали»; «работал во Владикавказе давно», «уехал на съезд Советов»; «информировал большевиков о положении дел в Петрограде и о настроении по пути»… Ни одной примечательной истории, ни одной яркой характеристики. Даже Гамалей удостоился оценки: «Хитрый, как лиса». В отличие от Кирова, о котором нечего рассказать. Однако совсем не потому, что был незаметен. Просто все, что всплывало в памяти секретаря Владикавказского горкома РСДРП, оказывалось явно «неприличным» для истинного большевика-ленинца. А выдумывать «сказки» герои семнадцатого к десятой годовщине Великого Октября ещё не научились, вернее, не приучились. В итоге Полякова на удивление лаконична везде, где заходит речь о Мироныче.