Сергей Киров. Несбывшаяся надежда вождя

Действительно, 12 или 13 сентября Вологодский вторым рейсом помимо патронов (200 000 на десять грузовиков) доставил в Георгиевск дополнительный, «трехтонный грузовик с медикаментами», которые собирал по всей Астрахани при содействии Н.А. Анисимова. Наверняка существенная часть лекарств, бинтов и прочего материала поступила вскоре в распоряжение начальника пятигорского горздрава[147].

Наконец в Пятигорске появился Сорокин. С мнением Кирова по «логистике» главком, а за ним и ЦИК республики согласились. Правда, примчался Михаил Гриненко и сразу пожаловался председателю крайкома М.И. Крайнему на «терских сепаратистов», Вологодского и его патрона. Власть к главе отряда особого назначения прислушалась и постановила «директора» астраханской базы снабжения сменить. В Астрахань отправили Михаила Митрофановича Карякина, а Абрама Вологодского Киров вызвал к себе в Пятигорск.

Помощник приехал уже с третьей колонной грузовиков, нагруженных боеприпасами, с отчетом о проделанной работе и содержимым сейфа, доверенного ему Миронычем месяц назад. Впрочем, оставались все в Пятигорске недолго. В мемуарах Вологодский поведал, как «однажды Сергей Миронович пришел на квартиру, где я жил на постое вместе с красноармейцами. Он был в сильном возбуждении, рассказал об отступлении красных частей на Армавир, Невинномысскую и Минеральные воды. Со дня на день ожидалось наступление белых на Пятигорск… Сложившееся положение вынуждало нас оставить город. Местом эвакуации советских учреждений из Пятигорска была избрана Астрахань. Туда Киров предложил следовать и нам».

Если сравнить этот отрывок из публикации 1972 года с машинописным оригиналом, то обнаружим два важных отличия. Первое: Киров сообщил не о наступлении белых на Пятигорск, а о тревожной ситуации в городе. Второе: никакая эвакуация советских учреждений не предполагалась. Киров решил уехать в Астрахань сам, один, и мы легко можем уточнить, когда наш герой предупредил об этом Вологодского[148].

Наступление белых началось 15 сентября. Они сразу взяли Невинномысскую, которую 17 сентября красные отбили, но 21 сентября вновь потеряли. Из Армавира части Сорокина ушли 19 сентября; через неделю СККА вернула его, а 28‐го – и Невинномысскую. Тревожную ситуацию в Пятигорске, как и на всем фронте, спровоцировал самовольный увод Д.П. Жлобой 15 сентября Стальной дивизии на север, к Царицыну. Сорокин, узнав о «маневре» комдива, «метался по штабному вагону, выкрикивая ругательства, грозясь собственноручно расстрелять Жлобу «за измену»[149]. Кстати, дефицит боеприпасов и так называемая «партизанщина», когда каждый командир действовал по собственному разумению, явились главными причинами поражений Северо-Кавказской Красной армии, численно на порядок превосходившей Деникинскую.

По всей видимости, Киров принял решение возвращаться в Астрахань между 20 и 26 сентября 1918 года, что вполне логично. Миссию свою он завершил. Пусть не в достаточной мере, но боезапас красноармейцев кировские эшелоны пополнили. Конечно, Киров переживал о судьбе тех, кого оставил во Владикавказе. Однако попасть в осажденный город по-прежнему не мог. Позднее Мария Маркус расскажет ему, как страшно было в городе в августовские дни боев с мятежными казаками. Не чета январским, когда на улицах царил бандитизм. Теперь шли настоящие уличные бои. Как-то к ней в квартиру в Лебедевском переулке вбежал «отряд самообороны» – несколько вооруженных офицеров и студентов. Искали оружие и брата – Я.Л. Маркуса, наркома просвещения Терской республики (он погибнет позднее, зимой 1919 года). Женщин – Марию Львовну с сестрой Софьей Львовной и забежавшую к ним Т.М. Резакову – не тронули. А обнаружив брошюры и иные материалы профсоюзной тематики, снисходительно посоветовали: «Можете убрать эту литературу! Она вам больше не понадобится!»

М.Ф. Свиридов вспоминал, как простился с Кировым 24 декабря 1918 года. В тот день этого точно не было, а 24 сентября – пожалуй…[150]

Несколько старых большевиков (Е.Г. Рихтерман, супруги А.И. и З.П. Виноградовы, Е.А. Полякова, В.Т. Сухоруков), видимо, по настоятельной просьбе из Москвы сочинили красивый миф о том, как наш герой руководил подавлением мятежа Сорокина. Начался он с того, что 21 октября Михаил Гриненко расстрелял у горы Машук А.И. Рубина, М.И. Крайнего, чекиста Б.Г. Рожанского и уполномоченного по продовольствию С.А. Дунаевского, арестованных по приказу главкома. Все – евреи. Все, как считал Иван Лукич, пришлые, чужаки, не знавшие ни Кубани, ни Терека, без боевого опыта, но с амбициями, не помогавшие, а мешавшие красноармейцам воевать и побеждать «добровольцев» Деникина…

В ответ 29 октября нарком военных и внутренних дел Д.П. Швец от имени ЦИК и II съезда Советов республики объявил Сорокина вне закона. На следующий день его арестовали возле освобожденного двумя днями ранее Ставрополя, а 3 ноября 1918 года один из красных командиров застрелил «изменника».