Шедевры и преступления. Детективные истории из жизни известного адвоката

– А вы колкий. Хорошо говорите по-французски. Мои комплименты. Английский тоже приличный? Мне говорили. Это поможет в работе. Ваша матушка в телефонном разговоре сказала мне, что вы очень талантливый и летом на три месяца уезжали в Тюбинген учить немецкий. Можете говорить? Читать? Пойдемте. Вы без головного убора? На улице холодно. Декабрь все-таки. Последний месяц семидесятых. Странные десять лет были. Не находите?

В четверг вечером я думал, что приду первым. Нет, меня уже ожидали. Парижский гастрономический ресторан Dominique был одним из старейших русских заведений в Париже. От большинства своих многочисленных отечественных собратьев французской столицы он отличался тем, что слыл своей великолепной кухней и абсолютно не претендовал на звание кабаре. Там не было ни одного музыканта, и он закрывался в районе двенадцати часов ночи, давая возможность подвыпившим посетителям перебраться в другое место. В 1924 году его открыл коллекционер и меценат, будущий учредитель большой театральной премии, а когда-то молодой одесский адвокат, пробившийся по квоте через черту оседлости в Петербург, очаровательный старичок Лев Адольфович Арансон. Ресторан был очень знаменит как своими звездными европейскими посетителями (принцесса Елизавета – будущая королева Англии, Пикассо, Шанель, Софи Лорен и Брижит Бардо, Трюффо и Бельмондо, Марлен Дитрих и Жан Габен, а также генерал Кутепов[69], Добужинский

[70], Маяковский, Бунин, Вертинский, Шагал, Поляков, Григорьев[71], Анненков[72]

и десятки других известных личностей), так и паломниками из Советского Союза. Я лично видел там Никиту Михалкова и Андрона Кончаловского, ужинающих с Симоной Синьоре, Товстоногова, Сергея Бондарчука, Моисеева[73], Плисецкую и многих других. Часть интерьера была разрисована фресками Малявина[74], на стенах картины, рисунки и акварели Юрия Анненкова и Александра Бенуа

[75], официанты и метрдотели говорили по-русски и даже на кухне звучно и проникновенно ругались на том же языке. Иногда, правда, с сербским акцентом. Ресторан располагался на Rue Bréa, а на параллельной улице находилась знаменитая на весь Париж школа танцев сестер Гржебиных[76]. Чуть дальше по бульвару Монпарнас – антикварный магазин Брюлова, через триста метров от магазина – знаменитое кафе La Croserie des Lilas, где на одном из столиков была прибита бронзовая табличка, сообщающая посетителям о том, что за этим столиком любил посидеть Ленин. В общем, наш отечественный район.

– Я заказала нам по киевской котлете и графинчик водки.

– Спасибо. Но я не пью. Полрюмки для меня – месячная норма.

– Да? Вы точно из России приехали? Я шучу. Неважно, выпьем сколько захотим. Я принесла вам папку газетных вырезок. Полистайте, пока я поболтаю с Львом Адольфовичем. Он хотел мне рассказать о последней постановке Робера Оссейна[77]. Знаете такого? Он играл главную роль в саге об «Анжелике». Говорит по-русски, как мы с вами. Кстати, был женат на Марине Влади. Знаете таких? Ах да. Она же вышла замуж за какого-то вашего барда, если мне не изменяет память. Ну листайте. Я скоро приду.

Статей было достаточно много. Более-менее одного типа. Все сводилось к тому, что Кандинский гений, теоретик и философ. Его наследие стоит нереальных денег. Но «профессиональная вдова» мадам Нина Кандинская смогла за сороковые – пятидесятые годы сделать так, что ни одно произведение художника не продается без ее одобрения. Если Нина Кандинская говорит «нет», вещь не признается оригинальной. В связи с тем что большинство работ великого абстракциониста находятся у нее, мадам умело манипулирует рынком и ценами. Хотя часть работ она уже подарила и продолжает дарить музеям. Это тоже парой журналистов ставилось ей в пику. Музейный автор котируется на арт-рынке на порядок больше, чем тот, который не выставлен. А Кандинского выставляют все. В смысле, все, у кого он есть. И мечтают выставить все остальные. Надо отдать должное, что все-таки негативных статей было не больше процентов двадцати. Остальные пели панегирик вдове за то, что сохранила, делала выставки, изучала, дарила и т. д, и т. п. Несколько статей рассказывали о судах с Ниной Николаевной. Дескать, приобрели когда-то у самого автора, а эта стерва не признает. Мадам же заняла очень умную и, как пишут журналисты, хитрую позицию, чтобы самой удержать рынок. На судах она говорила, что ничего не отрицает, просто высказывает свое мнение. Мол, хотите продавать – продавайте, но без ее личного агремана. То есть согласия на подлинник. Кто же ее может заставить это сделать? Да никто. Она просто этой работы не помнит. C’est tout. Это все. Так и были выиграны госпожой Кандинской все суды, где она выступала ответчиком. А сумев спозиционировать себя в качестве единственной на свете имеющей «право на правду», без росчерка пера «…данная картина принадлежит кисти моего мужа Василия Кандинского», продать вообще ни одной работы нельзя. Никто не купит. «Железная леди», –  подумал я, издали поглядывая на двух старичков, болтающих о театре или о чем-то еще.