Шедевры и преступления. Детективные истории из жизни известного адвоката

…Это была запись телефонного разговора. Не с самого начала, но, кажется, не так много пропущено секунд от приветствий. Один голос точно принадлежит Нине Николаевне, второй – мужской, чуть дребезжащий, и я его не знаю. Никогда не слышал. Оба говорят по-немецки. Явно для мужчины немецкий – родной язык. У Кандинской прослеживается акцент, впрочем, как и на французском. Нина Николаевна спокойна, а мужчина заметно раздражен. Говорят быстро, и понять мне довольно сложно. Эх, вот бы вернуть три месяца в школе имени товарища Гете! Как мне бы сейчас пропущенные уроки пригодились… Но кое-что я все-таки понимаю. «Майн ман» – мой муж, «криг» – война, «кунст» – искусство, «тут мир ляйд» – со всеми моими сожалениями, «цурюк», «гешефт», «бух» и Берлин – вообще не вопрос. Голос мужчины становится все более нервным и одновременно холодным. Прощальное «ауфидерзейн» вместо обиходного «чус», к которому я привык в Германии, совсем неприятно и даже немного леденит. Любопытно, что Нина Николаевна и вовсе не попрощалась с собеседником. Шесть утра. Будить маму? Не стоит. Во-первых, перевод может не получиться, во-вторых, мне до этого надо еще кое-что проверить. Вот Пилар встает рано, в семь утра. Ее как раз можно и потревожить на восьмом этаже.

Мои извинения пролетели мимо ушей и бигуди старой испанки со скоростью ракеты.

– Я через пятнадцать минут могу спуститься вниз и сделать тебе кофе. Мадам не отвечает? Хорошо, иди, я скоро буду.

Пятнадцать не пятнадцать, но через тридцать минут горничная вошла в кабинет с подносом. Кофе, тосты, масло и варенье – что еще нужно для счастья в шесть тридцать утра в чужой квартире?

– Пилар, помнишь, ты мне говорила, что мадам была очень раздражена и обеспокоена после одного телефонного разговора? Ты мне еще рассказала, что она разговаривала на языке, который ты не понимаешь… или что-то в этом духе. Она разговаривала по-русски?

– Нет, ни в коем случае. Я много раз бывала в Москве. Там живут моя сестра и двоюродный брат. Они бежали в тридцатых от Франко. Знаешь эту историю?

– Да, знаю, конечно.

– Так вот, я хорошо могу различить русскую речь после стольких лет работы в этом доме и всех своих путешествий в Россию. Нет, в тот раз она не говорила по-русски, она говорила по-немецки. Я уверена. А зачем это тебе?

На мне не было бигуди, но это была моя очередь пропустить вопрос мимо ушей.

Придется все-таки будить маму.

– Если ты не спишь по ночам, это не значит, что я должна не спать вместе с тобой.

– Мамочка, прости. Просто очень важно то, что я сейчас тебе поставлю послушать. И я обещаю тебе поехать в Италию учить немецкий.

Суть разговора была мне уже понятна, но требовались кое-какие детали:

«Мужчина был крайне удивлен и раздосадован, что фрау Кандински не хочет ставить принадлежащие ему семьдесят одну работу, изображения которых он ей прислал, в какую-то книгу, под предлогом того, что она их не помнит. Не для того, чтобы услышать этот неподобающий порядочному человеку ответ, он хранил их все это время после войны. Нина Николаевна настаивала на своем и говорила, что изображение получила, но принять их, как стопроцентные работы ее покойного мужа, не может и не хочет. Со всеми сожалениями. Мужчина предложил Нине Николаевне что-то вроде бизнеса: она признает работы, он отдает ей с продажи двадцать процентов. Ответ отрицательный. Хорошо, тридцать. “Именем покойного мужа я не торгую”. Ответ: “Нет”. Она спрашивает, кто он и откуда эти полотна? Ответ: “Вам не все ли равно, кто я и где взял картины, если вы имеете наглость не признавать их настоящими?” Дальше все довольно агрессивно, и некое обещание еще вернуться. Со стороны мужчины».

– Все? Дай поспать раз в жизни. Ты завтракал? А что ты ел? Только не обманывай маму.

Мне срочно нужен каталог-резоне. Первая версия. Та, которая самая худенькая.

Я снова сел за письменный стол и начал читать интересующую меня главу.

Спать уже не хотелось никоим образом. Строчки завораживали разрывающей мозг двусмысленностью. Передо мной открывалась целая, утопленная в общих предложениях, хорошо спрятанная, зарытая годами и хитросплетениями человеческих характеров и судеб, невероятная история. История того, что совершенно не подвластно ни знаниям обывателя, ни даже искусствоведов, и известная только двум, ну хорошо, теперь уже трем людям на свете. И один из них я. Можно просто сойти с ума. Она будет все отрицать, она немедленно меня уволит, она станет врагом, но как говорил мой дедушка: «Вы можете лечить пациента как хотите, вы можете определить диагноз. Но мы-то знаем, что пульса нет…»

А вот и цифры. Есть! Все сходится. Точно, как в письме Лифаря: 159, 300, 259. Конечно, никто в мире их не подтвердит. Это просто невозможно по определению. Даже у точнейших арийцев.

Осталась еще одна последняя вещь. Хотя ответ я знаю почти наверняка:

– Мама? Прости еще раз. А в разговоре они называли друг друга по имени? Или дать тебе послушать текст еще раз?

– Да, по-моему, называли. Подожди, дай вспомнить. Они так быстро говорили и спорили. Она фрау Кандински, а он…

Мама вспомнила. Вспомнила то, что я и так уже знал.