«Сибирские заметки» чиновника и сочинителя Ипполита Канарского в обработке М. Владимирского

– Видишь, как я счастлива? – сказала она. – Только не оставляй меня!

– Не сетуешь ли на кого из твоих обидчиков? – спросил я.

– Если кто и обидел меня, – отвечала она, – то я уже давно простила все им и забыла. А с тебя вот возьму обещание, чтобы ты исполнил одну мою просьбу.

– Какую? – живо спросил я, с радостию обещав ей непременно исполнить ее желание. – Только скажи!

– А вот: похорони меня сам и только.

– С величайшею охотой, – сказал я, – возьму на себя заботы исполнить последний долг и провожу тебя до вечного жилища.

– Хорошо, хорошо, – говорила она, – но, чтобы гроб был твердый, крепкий!

Разговор этот был прерван появлением одного моего знакомого, которому я отрекомендовал ее как свою любимицу. Затем, давши ей на дорогу чаю с сахаром и несколько денег, мы расстались с уверением с обеих сторон во взаимной дружбе.

[л. 11] Желал бы я, чтобы корыстолюбивые ее родственники побеседовали с нами и послушали, как она мстит им и чего тогда желала! Мы с нею часто видались, навещая друг друга. Племянник ее по должности должен был на житье выехать из города. Она же по расположению своему к нему и чрезвычайно привязанности не могла оставить его, а потому мы все, расположенные к ней, приняли участие в ее сборах, к ее устройству, во всем ее спрашивались, и сама она назначила, каким даже цветом покрывать ей шубу и смеясь говорила с нами так ласково, с такою задушевностью, что доставляла нам неизъяснимое удовольствие. Поживши у племянника, соскучась по нас, приехала повидаться с нами и занемогла. После мы узнали, что и племянник ее слег и во время болезни его бывшие у него в сборе деньги израсходовались. И хотя мы и привели кое-как в порядок его дела, но я видел, что его благородный характер не мог дозволить ему вести больше неподходящие, не свойственные ему дела; болезнь усилилась и смерть отозвала его в лучший мир. Сердце бедной страдалицы чувствовало, она тосковала и все наши утешения были слишком слабы. Когда же она узнала о смерти близкого участника своего бедствия, она спросила обо мне, но меня тогда в городе не было, я был экстренно командирован; еще более затосковала, а после, говорили мне, постепенно теряла все силы и уже не чувствовала ни положения своего, ни уничтожающейся жизни. Все существо ее разрушалось и она, постепенно утихая, заснула сном вечным. По приезде я оплакал ее и вместе радовался, что она избавилась от земных скорбей и мирской несправедливости и суеты. Зима скрыла землю, покрывающую прах моего дорогого друга, и я уже не отыскал и места того. Очень жалею, что не мог исполнить ее завещания.

[л. 11 об.] Обстоятельства жизни моей начали помрачаться разными неудовольствиями, которые я старался переносить како можно сдержаннее, тише. Партии довольных и недовольных начальством увеличивались, и мне трудно было держаться середины. Одна казалась мне слишком притеснительною, другая сторона – слишком раздражительною. Однако ж я более склонялся к притеснительным, хотя и не мешался в их дела. От дома начальника я отдалился и искал случая выйти в отставку, а это явное искание поселило больше неудовольствия в начальнике против меня.

1812-й год

Не бывавши на границе Китая, я весьма желал посмотреть на пограничное их местечко, куда и отпросился. Это было в 1812 году. Китайцы каждый год празднуют белый месяц117, и по их летоисчислению он должен был начаться с 14-го февраля. Всегда находя удовольствие в рассматривании природы, я обрадовался, выехав в незнакомые мне места. Отъехавши 50 верст мне представилось море, окруженное горами. Из него течет река Ангара, и у самого истока не замерзает, да и у города Иркутска она становится только в декабре месяце, когда бывает около 30 градусов мороза. Снежные горы, цепь которых, сказывают, идет от самого Урала, при солнце удивили меня своею белизною с радужным от них сиянием. Они, кажется, изображали собою море, замершее в сильном волнении, но такую картину весьма трудно изобразить, почти невозможно. Восторг мой равнялся величию природы и где ж? В угрюмой Сибири, в местах, посвященных вечному страданию! Лошади мчали меня весьма скоро по морю; 55 верст ехал я на одних лошадях и не уставал наслаждаться величественными картинами, беспрестанно открывавшимися мне, как бы в панораме.

Приехавши в город Верхе-Удинск я принимал посетивших меня чиновников и, напившись чаю, отправился дальше. По реке [л. 12] Селене видел утесистые берега; некоторые части их представлялись как будто пирамидами или башнями, от времени разрушающимися.

Не доезжая на порядочное расстояние до Кяхты, пограничной крепости, я должен был оставить зимнюю повозку, так как по причине малого снега и песков далее нет зимней дороги.