«Сибирские заметки» чиновника и сочинителя Ипполита Канарского в обработке М. Владимирского

Живя на наемных квартирах, мне очень надоело и наскучило переезжать с одной на другую и заниматься необходимыми поправками, а потому по случаю я купил себе старый домик, где раньше был кожевенный завод и, занимаясь его перестройкою, находил для себя развлечение; комнаты расположил по своему вкусу и омеблировал по-домашнему хорошо. На новоселье обедали у меня [л. 15] шеф121 с супругою и свои чиновники, с которыми я был более близок. В особом флигеле во дворе я поместил одно бедное семейство, которое и занималось моей экономией и доставляло мне все огородные овощи. Так как я не имел своего кучера, а мой лакей и не мог быть им, то по моей просьбе полицмейстер был так любезен, прислал мне одного татарина из числа каторжных, сосланных за убийство. Это был старик с замечательными странностями, но в то же время весьма кроткого тихого нрава, и я даже удивлялся на него – неужели он мог сделаться убийцей? Рассеян же был до того, что сам никогда не мог найти дороги из присутствия до дома. Однажды человек мой сказал, что наш татарин умеет ворожить на бобах. Это меня заинтересовало и от нечего делать, от скуки приказал позвать его к себе, а также и принести бобов и пусть себе врет на здоровье, лишь бы это меня развлекло. Приходит, садится на пол и начинает что-то бормотать непонятное для меня, так как русского языка почти совсем не знал. Смотря на него я все время удивлялся, как мог такой тихий и с виду скромный человек сделаться убийцей! И однажды я спросил его:

– Татарка (так я всегда звал его), неужели ты убийца?

– Нет, бачка, отвечал он, нет, я не убийца.

– Как не убийца, да ведь ты и наказан за убийство?

– Да, да, бачка, я не убийца!

– Да за что же ты наказан то?

– По ошибке, бачка!

– Да, глупый ты человек, как же можно так ошибиться, чтобы заслужить такое строгое наказание? Как же это так случилось? Расскажи!

– А посадили меня в тюрьму по оговору в пропаже котлика (в Вятской губернии ходят за промыслом бить белок, и когда убьют, то шкуру снимают, а мясо варят в котлике, а потому котлик у них очень важная вещь) со мною сидел разбойник, русский, меня вызвали вместо него и наказали.

– Татарка, врешь ты все, я ведь узнаю!

– Ах, нет, бачка, правда, правда, так было.

На другой день, приехавши в губернское правительство, я спросил у секретаря статейный список последней [л. 15 об.] партии, а по моей части были все присылаемые в Сибирь, и я в особой комнате, возле присутственной должен был осматривать в присутствии лекаря всех и больных, и здоровых. Больных отправлял в больницу, здоровых назначал по требованиям смотрителей заводов, где оказывался недостаток в людях, так что иным счастливилось попадать на очень легкие работы, кроме разумеется тех, которые уже раньше были назначаемы на самые тяжкие работы. При чтении статейного списка я действительно не видал татарской фамилии, а нашел имянно ту, которую указал мой татарин. Я рассказал об этом случае товарищу моему, советнику, а также и другим чиновникам и предложил всем составить журнал о невинно потерпевшем, что мы сделали. Губернатор также принял очень охотно участие и послал отношение в Вятское губернское правление. Когда я вернулся домой, то позвал к себе татарку и сказал ему, что он не соврал мне и сказал правду, а потому может быть его и вернут домой. «Как бачка, домой, домой? Это хорошо, бачка, домой! Домой!» И начал как волчок крутиться по комнате, без отдыха повторяя: «Домой, домой…» Я, видя его такое исступление, и, боясь, чтобы он также не умер от радости, как случилось с одним стариком при таком же случае, начал уменьшать его радость, говоря и убеждая, что это еще не наверное, а что это только я предполагаю по чувству справедливости, а что ответ еще когда то получится.

Действительно довольно долгое время мы не получали никакого известия из Губернского правления, но наконец-таки известили, что предполагаемая нами ошибка в замене преступника оказалась правильной. Можете себе представить мою радость? Окончив присутствие, я дорогой не сказал моему татарке-кучеру об этой новости, а призвал его после к себе в комнату и завел опять с ним прежний разговор и уже обнадеживал его, что он может еще вернуться домой, если будет усердно молить о том Бога. Он опять повторял: «Да, бачка, домой, хорошо, очень хорошо домой, а трудно, бачка, трудно домой».

– Да для Бога то ничего ведь трудного то нет, – внушаю я ему, – попроси его хорошенько! [л. 16] А родные то как тебе обрадуются!

– Как же, бачка, правда, правда обрадуются, да трудно домой, бачка, очень трудно!

– Конечно трудно, – говорю я, – да ведь возможно; мы вот писали об тебе и надеемся, что ты все-таки пойдешь домой.

– Это хорошо, бачка, очень хорошо! – похвалил он меня.

– А будешь ты помнить меня?

– Как? Тебя помнить? О! Тебя помнить? Все будем помнить – и заплакал. – О! Помнить надо, да надо помнить!

– Да ты помни меня, – говорю я, – тогда, когда будешь молиться!

– Да, да молиться надо, надо молиться; Ох! Трудно домой, бачка, домой трудно!