«Сибирские заметки» чиновника и сочинителя Ипполита Канарского в обработке М. Владимирского

Однако ж недолго мне пришлось поблагодушествовать в городе и в начале октября меня командировали на Илгу131 по якутскому тракту в винокуренной завод. Добравшись до Верхоленской крепости132 тележная езда прикончилась и надо было ехать водой по реке Лене или по утесу верхом. В это время вода спадает и мели препятствуют плаванию, однако я велел приготовить лодку и двадцать верст прекрасно проплыл, но при другой перемене волокли ее больше по дну. К тому же и шуга или лед, тогда шедший заставили меня остановиться. Надо было верхом ехать по утесам над рекою, где только привыкшие лошади могут ходить, да и ездоку привыкнуть надо. Меня уверяли, что голова кружится, глядя на пропасти. Одна лошадиная ступня показывает дорогу, поворотов нет никаких, крутизна – вверх, [л. 28] утес – вниз. Ради любопытства я бы и пустился, но мой багаж связал меня. Нельзя было его навьючить, а без него также невозможно было обойтись. Вода была в большой убыли и косогор подле утеса означился. Мне сказали, что повезут меня на санях по берегу; смешно это было, но и скучно. Шесть лошадей тащили меня по каменьям, часто один полоз был на берегу, а другой в воде. Повозка разломалась, разломался и я, однако ж кое-как тащился и боялся только того, чтобы падающие с утесов камни в лучшем случае не поцарапали меня. Половина суток была такая езда, затем показался берег, а далее – снег и я поехал покойно. Со мной было казенных денег двадцать тысяч для закупки хлеба, но купить было не у кого. Во многих местах вследствие неурожая крестьяне ели толченую кору. Остановясь на самое короткое время в заводе, я должен был ехать в Нижнеудинский уезд, а, чтобы не проезжать вторично по старым местам, мне посоветовали ехать по почти новому пути лесами, что сокращало мне дорогу верст на 500, чему я и обрадовался. Но торопливость моя оказалась тут совсем не у места: мне следовало бы пуститься в путь днем, чтобы проехать опасные места, а я поехал на ночь и заблудился в лесу. Лошади тонули в теплых ключах; переезжая через толстый валежник полозья перешиблись, и я уже боялся, чтобы мне не довелось погостить среди леса, куда забегают иногда молодцы, любящие иногда и не одни казенные деньги. К довершению же опасности случилось новое горе: подъехав к упавшему дереву, мимо которого вследствие топи нельзя было проехать, я принужден был поворотить к той стороне, где дерево возвышалось и предполагал, что повозка пройдет, но, когда лошади двинулись, то верх моей повозки сдернуло весь, и я остался в совершенно изломанной. К утру, выехавши ко степи, увидал юрту и рад был, что хоть немного могу обогреться. Войдя в юрту, нашел старуху, сидящую у огня и курящую трубку. Над огнем висел чугунный котел, в котором варилась рожь – единственная братских пища. Я выпивал и закусывал, она же смотрела на меня жадными глазами; я дал ей кусок пи[…] жареного; она быстро схватила их и кажется боялась, что скоро очень съесть. Через казака, умеющего говорить по-мунгальски я спросил ее: хорошо ли? Она расхвалила и сказала, что никогда такого прекрасного кушанья и не видывала.

[л. 28 об.] Объехав несколько селений, я послал нарочного в город по делам, требующим разрешения, и оставался пока без дела. В эти свободные минуты я мысленно пробегал свою жизнь и не нашел ничего основательного, утешительного. Настоящее положение мое поставило меня на такой путь, который был для меня труден. Губернатор, хотя и лучше ко мне относился, но его партия все еще не доверяла мне. Другие же, видя меня несколько удаляющимся от ихних дрязг, подозревали меня, а […] старался я держать один лишь нейтралитет, видя в нем одном себе спасение и спокойствие.

Не получа разрешения по посланным мною делам и скучая бездеятельною жизнью, я возвратился в город. Такая служба казалась мне уже неволею, а покоряться всей участи тяжело. Я скорблю, улыбаясь, горюю, веселясь и в кругу своих сослуживцев пою песни, плача! Положение мое таково, что должно всегда бодрствовать, следовательно, унывать некогда; физика телесная и моральная имеет много работы, не достает только душевной пищи! Или Сибирь – страна горестей – стала жертвою беспечности? Но не мое дело судить о высших мне!