«Сибирские заметки» чиновника и сочинителя Ипполита Канарского в обработке М. Владимирского

[л. 27] Через сутки погода утихла и экипаж спустили. От этой гавани станция в девяти верстах, но мне после такого испытания земля была так мила, что я готов был идти девяносто верст, но всегда, видя приезжающих, ямщики высылают повозки. Дорога хотя была очень трудная и опасная, но мне уже ничего не казалось страшным. Я спускался с превысоких гор ночью; камень, кривизна дороги и ямы были так круты, что я, лежа, как бы сидел, но не выходил из повозки. Лошади были привычны, а люди держали мою повозку, и она всего только два раза перекувырнулась и то без особенного для меня вреда, благодаря тому, что верх повозки был откинут.

Приехавши на соляной завод130, начал производить следствие по сделанному на управляющего доносу, заметил некоторые недостатки в выварке соли и, так как я видел на других заводах более лучшее устройство, то и установил по образцу прочих. Между тем осматривал все домики, где живут рабочие, более каторжные. Между ними нашел одного занимающегося деланием глиняной посуды. В России он прежде служил при фарфоровых заводах. Работу его я одобрил и позволил давать ему больше времени для сего занятия. На другой же день приходит ко мне одна женщина из несчастных, очень красивая собой, и рассказывает, что перед моим приездом этот самый мастер за ее к нему равнодушие приходил к ней с намерением ее убить, чему представила свидетелей, да и он сам мало запирался в том. Такого дела нельзя было оставить без внимания, а потому я приказал управляющему наказать его, как следует и учредить над ним самый строгий надзор.

Оттуда ездил я в селение старообрядцев, которые пришли по воле из России для избрания хорошей земли и поселения. Слободы их так хороши, что я лучше и в России не видывал. Я находил дома такие, какие могут быть только у зажиточных купцов, все с хорошим обзаведением и, видимо, с капиталами. Я уговаривал их продать в казну сколько могут хлеба […] я их не приневоливал к этому, как там обыкновенно водится, то конечно и мало имел успеха. Между тем получаю из Иркутска письмо, которым меня уведомили о новой будто командировке в Нерчинск, куда дорога очень трудная, а я же и так уже сильно утомился и измучился, а потому, поторопясь поскорее окончить здесь [л. 27 об.] дела, тотчас выехал обратно в надежде, что, когда приеду в город, может быть и не пошлют. Возвратясь к морю, нашел галиот и пробыл на нем двое суток до снятия с якоря; ветер был попутный, погода прекрасная, и, хотя шли очень тихо, но за[то] покойно. Тишина эта нас пугала, потому что в это время может из ущелья гор так дунуть, что нас начнет кидать из одной стороны в другую. Случалось иногда, что некоторые суда по неделе плавали, не смея за глубиною остановиться у берегов. Близко же к ним также нельзя подойти, потому что рискуешь сесть на мель или разбиться о подводные камни. Ветер совсем утихал, когда мы подходили к пристани, как вдруг флюгер начал вертеться во все стороны. Штурман, видя перемену, отрядил тотчас же на лодке людей, которые едва достали бичевником берега и, привязав его к толстому дереву, начали притягиваться к нему; так и избавились обратного путешествия. Купеческие суда, шедшие за нами, не допустило пристать к берегу и унесло в противоположную сторону. В самую полночь пристали мы к месту, и я тотчас приказал готовить лошадей. Они все были пущены в лес и пришлось отыскивать их с зажженными лучинами. Мне очень хотелось поскорее быть в городе или, лучше сказать, дома, чтобы отдохнуть хорошенько. Рано поутру еще приехал я и попал как раз на церемонию закладки яхты. Губернатор, не ожидая меня так скоро, весьма удивился и прямо сказал, что бегством избавился от командировки в Нерчинск.