«Сибирские заметки» чиновника и сочинителя Ипполита Канарского в обработке М. Владимирского

По окончании этого поручения я получил предписание ехать в так называемое море для приведения в порядок соляного завода и ревизии дел управления завода. 17-го августа приехал к морю, где, не заставши галиота, вынужден был расположиться в гостинице и, хотя народу и много было, но мне все-таки очистили особую комнату. Проживши неделю, припасы мои все истощились, и мне уже ни пить, ни есть было нечего, а потому я писал в город о высылке мне провизии, которую и привез мне один купец, имеющий близ моря стеклянный завод. По приглашению этого купца я с удовольствием пробыл у него сутки, пробыл бы и [л. 26] еще хоть сутки, но в это [время] прискакал ко мне нарочной с известием, что галиот пришел, а потому я, не мешкав, поехал и застал их даже два и несколько купеческих судов. К ночи перевезли экипаж мой на галиот и ожидали попутного ветра, который бывает с севера и с дождем. Вдруг ночью, почти к рассвету я слышу какие-то крики, выглядываю из повозки, где я спал, потому что в каюте бывает качка сильнее, и вижу, что все матросы бегают по палубе, снимаются с якоря и распускают паруса. Я тотчас вылез из своего ковчега и с любопытством занялся рассматриванием их действиями. Штурман, стоя на корме, отдавал приказания. Лишь только мы отошли версты на две от гор, ветер надул все паруса и судно наше пошло сильным ходом. По мере удаления волны увеличивались. Я вышел было в каюту, но там голова кружилась, и мне советовали быть на палубе, и действительно лучше. Я все удивлялся, как легко поднималось судно и потом погружалось так глубоко, что все видимые по сторонам предметы скрывались. Пассажиров было много всякого рода и звания; ламы и женщины оказались слабее других, с ними делалась дурнота. Больше всего я интересовался матросами: какая у них должна быть привычка и крепкие нервы! Как их качало на мачтах! Малейшая их неосторожность может их сбросить вниз. В семь часов плавания мы перебежали девяносто верст; ветер был страшный и, когда мы пришли к Прорве129, так называлась гавань, в которую мы не могли войти вследствие узкого, извилистого фарватера, то бросили якорь. В тут-то я совершенно потерял силы – качка на одном месте хуже всякой бури на ходу, и я свалился с ног. Штурман, видя мое неприятное положение и желая оказать услугу, предложил, если я пожелаю, перевезти меня на берег в лодке, чему я сильно обрадовался, не воображая ни о какой опасности и немедленно согласился лишь бы избавиться от невыносимого кружения. Лодка тотчас же была спущена, отряжены самые лучшие и опытные гребцы, меня подвели к борту; лодку от сильного волнения то подымет выше борта, то опустит весьма низко. В нее прыгнул штурман, за ним какой-то ехавший чиновник, а меня потом бросили в нее, когда она поравнялась с бортом и затем, оттолкнувшись от [л. 26 об.] судна, казалось, погрузились в бездну. Человек мой, оставшийся при экипаже, сказывал мне, в это время закричал, потому что нас стало не видно, и он думал, что нас потопило в волнах, которые так круто поднимали нас, что я опрокидывался назад и падал вперед. Слабость моя уменьшала страх, и я почти ничего не видал, а если бы я видел и знал, что это за штука такая бурун, катившиеся сажень на сто от берега, о который волны, ударяясь, возвращались назад белым клубом, как кипучая вода, то конечно бы не решился никогда. Я, можно сказать, встретился со смертью, когда последний вал принес нас к буруну, где лодку нашу тотчас захлестнуло пеною и, как течение было весьма быстрое, то гребцы не успевали управлять веслами и лодку повернуло боком, а удар вала был так силен, что вода бросилась через нас и покрыла все дно нашей лодки. Тут я заметил, что у наших ног стоял солдат на коленах, чтобы не захлебнуться, а между тем нас с самого хребта волны боком опускало ко дну и я уже видел песок. Вот когда настала, думал я, последняя минута моей жизни, которая вся мгновенно мне представилась, и я решился в ту самую секунду выброситься в воду в надежде, что волны выкинут меня на берег, но чуть только я пошевелился, я почувствовал, что меня по обе стороны держат за руки – штурман и чиновник. Я не противился и в эту минуту вижу над головою вал, который должен был нас покрыть навсегда, но вместо того он поднял нашу лодку и, не знаю уже, как и почему, она стала в перерез вала, и мы очутились в фарватере, где гребцы кричали от радости и уже свободно на веслах вошли в тихую гавань. Как должна была быть велика моя радость, когда я ступил на землю, если мне представилось, что я попал в рай, с ужасом оглянувшись на ад – место нашего злосчастного плавания! С какими чувствами я благодарил Провидение, спасшее меня от гибели! Этих чувств не можно описать; они так высоки и святы, что никакие слова не достаточны для этого быть не могут. Переход от смерти к жизни для человека важен как бы ни велика была надежда на жизнь вечную, где прекращаются все земные горести, однако расставаться с телесною жизнью нам кажется какою-то невознаградимою потерею. Это я уже испытал на опыте, когда еще и не ожидал близкой смерти.