Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Соня. Дядя Ваня, ты взял морфий?

Пауза.

Астров. Он взял. Я в этом уверен.

Соня. Отдай. Зачем ты нас пугаешь? (Нежно.) Отдай, дядя Ваня! Я, быть может, несчастна не меньше твоего, однако же не прихожу в отчаяние. Я терплю и буду терпеть, пока жизнь моя не окончится сама собою… Терпи и ты.

Пауза.

Отдай! (Целует ему руки.) Дорогой, славный дядя, милый, отдай! (Плачет.) Ты добрый, ты пожалеешь нас и отдашь. Терпи, дядя! Терпи!

Войницкий. (достает из стола баночку и подает ее Астрову). На, возьми! (Соне.) Но надо скорее работать, скорее делать что-нибудь, а то не могу… не могу… (Чехов А. Дядя Ваня. С. 109).

В тонком и подробном разборе этого отрывка режиссер объясняет, как страдающая Соня (что очевидно из ее реплик, а также благодаря ремарке «плачет») убедила Войницкого вернуть баночку с морфием, показав ему путь терпения и стоицизма:

Вот за эту ремарку «нежно» мы и любим Чехова – не потому, что он великий писатель, а потому что сначала он – великий человек. Он знает, что грубостями Астрова прока от дяди Вани не будет… А вот Соня может сделать то, что никому невозможно. Она – нежная836.

Возникает вопрос: каким образом драматургические слезы и рыдания воплощаются на сцене? И воплощаются ли они вообще? И если воплощаются, то как: реальными слезами, мимикой, голосом, жестами или другими театральными знаками? И как все это уловить в быстротечности театрального представления? От увиденного спектакля часто остаются только самые общие впечатления, в то время как многие детали исчезают из памяти. Ведь недаром известный французский режиссер Антуан Витез подчеркивал мимолетный характер театра: «То, что должно быть показано зрителю, это хрупкость театра. […] Театр – это именно эфемерность, исчезать – в самой его природе»837. Этим театр кардинальным образом отличается от кино. Фильм гораздо проще пересмотреть несколько раз, чем спектакль. Поэтому те немногие записи спектаклей, которые можно найти «на бескрайних просторах интернета», служат исследователям театра важным подспорьем. Какие-то значимые моменты можно обнаружить и в рассказах театральных очевидцев.

Очень ценный пример запечатленных сценических слез оставила незабвенная Наталья Исаева, историк философии и театра, а также соратница и переводчица в театральных и педагогических проектах Анатолия Васильева во Франции. В ее рецензии на легендарную постановку Васильева по лермонтовскому «Маскараду» (1992) в парижском театре «Комеди-Франсез», вновь показанную весной 2020 года в разгар пандемии в рамках программы онлайн-трансляций «Комедия продолжается!», подчеркивается чувственная стихия главной героини Нины в исполнении потрясающей Валери Древиль:

…Валери прекрасно развернула, раскрыла свою героиню (особенно с ее «девчачьим» кокетством перед Князем – и до трагического умирания, до размазанной синей туши, которой она плачет838, до этой души, которая отрывается от тела, встает и как бы медленно выходит в дверной проем ложи бенуара)839.

На одной из фотографий, иллюстрирующих статью, видны – крупным планом – реальные слезы Нины – Валери Древиль. Не так часто приходится видеть французских актрис, плачущих на сцене. Но недаром еще до начала репетиций «Маскарада» ученица Антуана Витеза прошла стажировку у не менее знаменитого российского режиссера и ознакомилась с его техникой психологического этюда, основанной на импровизации с опорой на структуру текста.