Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Речь идет о его скандально знаменитых статьях «О карамазовщине» и «Еще о карамазовщине», опубликованных в газете «Русское слово» 22 сентября и 27 октября 1913 года соответственно. Поводом для написания этих текстов, как хорошо известно, стали инсценировки романов Достоевского на сцене Московского художественного театра. После «Братьев Карамазовых» (1910) В. И. Немирович-Данченко работал над спектаклем по роману «Бесы» (спектакль будет назван «Николай Ставрогин»). Горький узнал о готовящейся постановке, еще живя на Капри (в Россию он вернется лишь в самом конце 1913 года). В известном смысле статьи Горького стали рецензиями на еще не виденный спектакль. Впрочем, рецензент не скрывал, что детали инсценировок его не интересуют: «Меня интересует вопрос: думает ли русское общество, что изображение на сцене событий и лиц, описанных в романе „Бесы“, нужно и полезно в интересах социальной педагогики?»296 Ни в письмах, ни в статьях Горький не скрывает, что, признавая гений Достоевского, судит его исключительно в категориях общественной пользы или общественного вреда: Художественный театр прямо обвиняется Горьким в предательстве общественных интересов. Важно отметить, что историческим фоном для споров о Достоевском стали финальные заседания по делу Бейлиса, что невольно заставляло вспомнить и об антисемитских высказываниях классика. Наиболее резко Горький заявляет свой протест в личном письме к Немировичу еще в августе 1913 года. Он угрожает режиссеру развернуть публичную кампанию против будущего спектакля и прибавляет:

Когда-то, Владимир Иванович, на книге, подаренной мною Вам, я написал «Уму и сердцу Художественного театра». Ныне я считаю себя обязанным сказать Вам, что в то время я плохо понимал Вас и следовал за отношением к Вам А. П. Чехова, который и посоветовал мне написать эти слова. <…>

Десять лет я внимательно слежу за деятельностью Художественного театра и Вашей ролью в нем.

Позвольте просить Вас зачеркнуть слова, написанные мною на книге, известной Вам, – в этих словах нет правды297.

Не будем подробно излагать ход полемики вокруг статей Горького – порекомендуем кандидатскую диссертацию Е. Р. Матевосян, где этому историко-литературному сюжету отводится специальная глава298.

Вышеславцев судил Ивана Карамазова с точки зрения религиозной этики, Горький – с точки зрения этики светской, но их приговоры совпадают:

Всматриваясь в словоблудие Ивана Карамазова, читатель видит, что это – Обломов, принявший нигилизм ради удобств плоти и по лени, и что его «неприятие мира» – просто словесный бунт лентяя, а его утверждение, что человек – «дикое и злое животное», – дрянные слова злого человека299.

Слова героя романа о детских страданиях в изложении Горького получают брезгливое наименование «трактирного рассуждения о „ребеночке“». Основное содержание монолога Ивана Горький сводит к проповеди примитивного человеконенавистничества, презрения, безразличия к людям. Как проницательно заметит уже в 1924 году К. И. Чуковский, «для Горького это непрощаемый грех». Чуковский в горьковском походе против классики увидел главную ставку писателя: сломать тягу русской литературы к «надзвездному» в ущерб земному, ее склонность обращаться напрямую к душе человека, не слыша и не видя самого человека300. Продолжая развивать тему социальной педагогики, Горький принимается не просто критиковать и обвинять Ивана Карамазова (а вместе с тем в его лице и Достоевского), но и исправлять его, почти как терпеливый, но строгий учитель исправляет сочинение школьника и растолковывает ему:

Ближний – это и есть ребенок, человек, который завтра унаследует после нас все доброе и злое, совершенное нами на земле, а если Иван не понимает, как можно любить его, – значит, все, что он говорит о жалости к «ребеночку», – сентиментальная ложь301.

В ответ на слова о том, что «весь мир познания не стоит этих слезок ребеночка…». Горький дает четкую дефиницию: