Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Я сегодня чувствую, как разгорается съезд, и, я думаю, мы должны чувствовать, что если бы сюда пришел Федор Михайлович, то мы могли бы его судить как наследники человечества, как люди, которые судят изменника, как люди, которые сегодня отвечают за будущее мира305.

Одновременно с этим Карл Радек, знакомя делегатов съезда с буржуазной словесностью, сравнивал Достоевского и Пруста не в пользу последнего306, а молодой писатель А. О. Авдеенко, незадолго до съезда дебютировавший романом «Я люблю» (1933), смущенно признавался с трибуны, что газета «Вечерняя Москва» сравнивала его с Достоевским307.

К сожалению, мы не имели возможности досконально изучить все упоминания «слезинки» в периодике 1930‐х годов. Укажем на замечание литератора и журналиста А. О. Старчакова – одного из самых активных участников споров о советском историческом романе. В одной из публикаций в «Новом мире» 1935 года Старчаков ссылается, в частности, на публичные диспуты в Москве и Ленинграде308. В Ленинграде Л. В. Цырлин и А. А. Бескина уличили А. Н. Толстого в сознательной ориентации на моральный пафос Достоевского с его «слезинкой замученного ребенка». Именно в этом Старчаков решил оправдаться за советского романиста. В общей оценке главки «Бунт» автор статьи предсказуемо следует за Горьким309. Старчаков указывает на сходство между соответствующей сценой «Братьев Карамазовых» и фрагментом из письма В. Г. Белинского В. П. Боткину от 1 марта 1841 года:

Мне говорят: развивай все сокровища своего духа для свободного самонаслаждения духом, плачь, дабы утешиться, скорби, дабы возрадоваться, стремись к совершенству, лезь на верхнюю ступень лестницы развития, – а споткнешься – падай – чорт с тобою – таковский и был сукин сын. Благодарю покорно, Егор Федорыч310, кланяюсь вашему философскому колпаку; но со всем подобающим вашему философскому филистерству уважением честь имею донести вам, что если бы мне и удалось влезть на верхнюю ступень лествицы развития, – я и там попросил бы вас отдать мне отчет во всех жертвах условий жизни и истории, во всех жертвах случайностей, суеверия, инквизиции, Филиппа II и пр. и пр.: иначе я с верхней ступени бросаюсь вниз головою. Я не хочу счастия и даром, если не буду спокоен насчет каждого из моих братии по крови, костей от костей моих и плоти от плоти моея. Говорят, что дисгармония есть условие гармонии: может быть, это очень выгодно и усладительно для меломанов, но уж, конечно, не для тех, которым суждено выразить своею участью идею дисгармонии311.

Старчаков приходит к выводу, что логику Ивана Достоевский заимствует именно у Белинского: это, вероятно, должно было защитить Толстого от дальнейших неуместных подозрений.

По мысли тт. Цирлина и Бескиной, тема «Петра I» в плане философском – это тема «слезинки», с той поправкой, что Ал. Н. Толстой не возвращает обратно свой билет, но, наоборот, требует себе билета для вхождения в нашу действительность. По мысли товарищей, выступавших на ленинградском диспуте, тема «Петра I» – расставание с гуманизмом, то расставание, которое пережили в свое время Роллан, Барбюс312.