Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Познание есть деяние, направленное к уничтожению горьких слез и мучений человека, стремление к победе над страшным горем русской земли. Вообще, читая книги Достоевского, читатель может корректировать мысли его героев, отчего они значительно выигрывают в красоте, глубине и в человечности302.

Тогда, в 1913 году, Горький вряд ли мог предположить, что спустя двадцать с небольшим лет после его атаки на спектакль по «Бесам» в МХТ именно ему придется отстаивать переиздание романа Достоевского издательством Academia. Торпедировал этот издательский замысел член редколлегии «Правды», одиозный журналист и литературный критик Д. И. Заславский. 24 января 1935 года Горький был вынужден откликнуться на статью Заславского с красноречивым заглавием «Литературная гниль». Писатель обосновывал свою поддержку издания тем, что романы, подобные «Бесам», «Взбаламученному морю», «Некуда», «Мареву» и другим, не должны смущать советскую молодежь, превращаться в подпольный товар, соблазнительный своей запретностью. Историю литературы, как и историю освободительного движения, советские юноши и девушки должны осваивать в полном объеме. В ответной статье 25 января Заславский прибег к убийственному приему: он напомнил Горькому о его же собственных выпадах против МХТ и реакции его тогдашних оппонентов, приписывавших ему желание сжигать книги Достоевского. В результате переиздание прервалось на одном томе, выпущенном в нескольких экземплярах и ставшем библиографической редкостью.

«Советский Достоевский» – одна из самых сложных и увлекательных тем, если говорить об истории рецепции писателя.

Если бы Достоевский воскрес, он, конечно, нашел бы достаточно правдивых и достаточно ярких красок, чтобы дать нам почувствовать всю необходимость совершаемого нами подвига и всю святость креста, который мы несем на своих плечах. <…> Россия идет вперед мучительным, но славным путем и позади ее, благословляя ее на этот путь, стоят фигуры ее великих пророков и среди них, может быть, самая обаятельная и прекрасная фигура Федора Достоевского, —

сложно представить, но эти слова принадлежат лично наркому просвещения А. В. Луначарскому, и произнесены они были по случаю столетнего юбилея классика303. Перед творцами и менеджерами советского литературного канона все время стояла мучительная задача одновременно отвергнуть Достоевского и апроприировать его. Эти противоречащие друг другу тенденции в полной мере проявили себя в выступлениях на I Съезде советских писателей в 1934 году. На заседаниях съезда Достоевский был практически подсудимым. С кратким обвинительным словом вновь выступил Горький. Теперь Достоевский был объявлен идейным предтечей Ницше, Бориса Савинкова, Оскара Уайльда, героев романов «Наоборот» Гюисманса, «Санин» Арцыбашева «и еще многих социальных вырожденцев». Духовными наследниками писателя Горький называет «белого офицера, вырезывающего ремни и звезды из кожи красноармейца», а также современных европейских фашистов. Позже на том же съезде бывший лефовец С. М. Третьяков отдал дань почтения Горькому, говоря о восприятии советской литературы за рубежом:

…одна из главных задач советской литературы – это вытравить в сознании зарубежных читателей фальшивые и экзотические представления о нашей стране, все то, что называется «развесистой клюквой». Но есть и более тонкая отрава, которая затемняет зрение людей, желающих рассмотреть нашу страну. Эта отрава воспитана культом Достоевского, Чехова, Толстого, это – представление о «народе-богоносце», о непротивленцах, о стихийном бунтаре, об интеллигентских хлюпиках. И в очищении сознания от всего этого роль Горького воистину колоссальна304.

Впрочем, еще радикальнее Горького выступил Шкловский: