Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Верхарн признавался, что из всех произведений Достоевского он ставил выше всех остальных «Братьев Карамазовых». Характеры Ивана и Смердякова помещают этот роман в один ряд с творениями Шекспира и Бальзака. Тем самым короткая публикация является и параллелью, и очевидной антитезой к статьям Горького о карамазовщине. Но настоящей неожиданностью выглядит статья «Тема Достоевского». Самой же сенсационной ее частью является подпись – В. Ермилов. «Классик советского погромного литературоведения»318, Ермилов следовал тренду развенчания классика, напечатав в трех номерах «Красной нови» за 1939 год масштабную статью «Горький и Достоевский». Во многом ее можно считать развернутым комментарием к речи Горького на писательском съезде. Согласно Ермилову, Достоевский, будучи гениальным исследователем всего низкого и звериного в человеке, не находит ничего лучше, чем отгородиться от него проповедью христианского смирения. В то время как Горький находит в себе смелость осудить человеческую низость и призвать человека к восстанию и сознанию собственного достоинства. Обнаруженную антитезу Ермилов оформляет в узнаваемых и актуальных современных отзывах: потомки героев Достоевского – это немецкие фашисты, а также «троцкистско-бухаринские фашистские шпионы буржуазии»; потомки горьковских героев – это «Чкаловы, Папанины, Стахановы, люди ленинско-сталинской породы»319. Но уже в 1941 году тон и целый ряд положений Ермилова заметно меняются. Скорее всего, критик добросовестно исполнял заказ на «национализацию» Достоевского в ряду прочих выдающихся деятелей русской культуры. Риторика и логика подготовленного им материала достаточно точно отображает те сдвиги в культурной политике большевиков, которые в свое время описал еще Д. Бранденбергер:

…руссоцентричный, этатистский вектор сделался заметнее во второй половине 1930‐х годов, при этом не произошло полного разрыва с двумя предыдущими десятилетиями коммунистического идеализма и пролетарского интернационализма. Таким образом, неуклюже балансируя в рамках национал-большевистского курса, партийная верхушка пыталась популяризировать свои этатистские и марксистско-ленинистские воззрения с помощью общедоступного словаря национальных героев, мифов и иконографии320.

Как и в большинстве советских материалов об авторе «Братьев Карамазовых», в статье Ермилова подчеркивается испуг Достоевского как перед ужасами капитализма, так и перед перспективами революции, однако на этот раз в тексте не встречается ни одного обвинения, ни одного резкого слова. Тут надо отдать должное искушенности автора в идеологических тонкостях. К примеру, неприязнь Достоевского к идее революции и к материализму объясняется тем, что и революционное движение, и рост рабочего класса писатель воспринимал только в контексте капитализма и «буржуазности», которые уравнивали в его глазах революцию и реакцию. Недоверие же Достоевского к материализму и науке было продиктовано тем, что на его глазах научный прогресс слишком часто ставился на службу дельцам, «Ротшильдам». Впечатляющий пример эквилибристики – обращение Ермилова к имени Ленина. Использование ленинских цитат было стандартным приемом советской публицистики, однако отыскать фразу Ленина с похвалой в адрес Достоевского представлялось невозможным. Ермилов вышел из положения, процитировав в отдельном абзаце статью Ленина «Л. Н. Толстой и его эпоха» (1911), никак, по существу, не связав ее с предметом собственной статьи. И все-таки дело было сделано: ленинские слова украсили текст о Достоевском. Если раньше, в соответствии с пафосом горьковских статей, позиция самого Достоевского сближалась до степени неразличимости с позицией его наиболее мрачных персонажей, то теперь всё оказывается наоборот – бунт у Ермилова ассоциируется уже не с лицемерной нигилистической позой, а с настоящей революцией, и эта революция становится для Достоевского не одним лишь жупелом, но приобретает черты вытесняемого желания: