Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

В сознании некоторой части нашей интеллигенции произошло своеобразное скрещение «Пушкинской речи» Достоевского, где про «всемирную отзывчивость», и притчи Ивана Карамазова про слезинку ребенка. Так и предстает перед глазами огромная счастливая империя разных национальностей, в которой русские сидят в сыром подвале на холодном полу и мучаются в силу своей всемирной отзывчивости, а по факту их муки всем прочим хорошо. В общем, рай земной может быть построен на слезинке ребенка, если это слезинка ребенка русского386.

В 2013 году Холмогоров попытался в специальной статье перенести разговор о «слезинке ребенка» из плоскости морали в плоскость богословия и различий между западной и русской культурой. Опираясь на фундаментальный труд Г. Дж. Бермана «Западная традиция права: эпоха формирования», публицист приходит к следующему заключению: бунт Ивана Карамазова – это бунт против западного понимания страдания. Для западного права, многим обязанного схоластическому богословию Ансельма Кентерберийского, страдание есть воздаяние, непременное наказание за нарушение закона. «Слезинка ребенка» символизирует наказание без преступления, заведомо бесчеловечное и несоразмерное никакому человеческому проступку мучение. Избавить человека от постоянных мук сумел лишь Христос, принявший на себя людское страдание. Фактически Холмогоров переосмысляет карамазовский бунт в хорошо знакомой парадигме закона и благодати. Из этой интерпретации Достоевского автор выводит свою главную претензию к церковному дискурсу: теологи в большинстве своем «охотно изучают фактор зла в мире, но крайне неохотно – фактор блага»387:

Самое поразительное в Достоевском и не укладывающееся в сознание слишком многих – это то, что писатель, поднявшийся до самых высот сострадания и искренней любви к человеку, вместе с тем был русским националистом, империалистом, милитаристом, славянофилом, панславистом, верившим в то, что русская армия обязана дойти до Константинополя, а русская культура, как говорилось в «Пушкинской речи», – обеспечить братство и воссоединение «всех племен великого арийского корня». Иные из авторов шипят, что Достоевский – политик и идеолог недостоин Достоевского – мыслителя-гуманиста388.

Цитируя «Дневник писателя» и переписку Достоевского, Холмогоров стремится обосновать, что добро для писателя – это «добро со скорострельными ружьями», защищающими интересы русских:

За последние годы мы не раз видели, как гуманный и либеральный Запад не повел даже бровью в ответ на ужасные страдания детей. Замер в немом ужасе Беслан, истерзанный теми, кого в Лондонах и Парижах звали «борцами за свободу». Пополняется новыми и новыми именами убитых детей «Аллея ангелов» в Донецке389 – «правозащитникам» неинтересно. С годами русские убедились в том, что у нас есть только две правозащитные организации, которые слезинка ребенка действительно интересует. Это армия и флот. И это тоже урок Достоевского390.

Шаблонные обвинения критикам антиукраинской агрессии в лицемерном и избирательном использовании критерия «слезинки» бросают и такие известные спикеры так называемой Русской весны, как Д. В. Ольшанский и А. П. Долгарева391.