Следствия самоосознания. Тургенев, Достоевский, Толстой

Главные персонажи повести могут быть также интерпретированы как элементы психики в их отношениях друг к другу. Тургенев использует рамочное повествование таким образом, чтобы создать два самостоятельных пространства, в которых могут быть изображены и соотнесены друг с другом тип действия и тип рефлексии[271]. Рассказчик в большей степени излагает свою историю, чем живет внутри нее. Он перемещается между рамкой, в которой персонажи ведут повествование и размышляют, и действием, где он играет роль аутсайдера. Для Колосова нет места в рамочной части, кроме как в качестве объекта повествования; в восприятии рассказчика он являет собой то естественное, спонтанное «я», присутствующее в каждом из нас – наивное «я», которое отступает тогда, когда становится объектом внимания. Как мы видели, в одном из своих принципиальных заявлений, объясняя рассказчику, почему он охладел к Варе, Колосов ведет речь поэтически, а не рассудочно, используя широкую метафору цветущей и отцветшей яблони, взятую из природы. Андрей не способен рассказать свою историю, потому что вынужден был бы разделить себя на субъекта и объекта повествования, воспроизведя тем самым разделенное «я» современного человека (и романтизма). Он стал бы больше похож на лермонтовского Печорина и меньше на спонтанного, естественного человека[272]. Рамочное повествование позднее станет излюбленной структурой Тургенева, выражающей эту фундаментальную тему его творчества.

Эффект романтической тоски характерен только для Тургенева. Это становится очевидным при сравнении его в этом плане с Достоевским, что мы сделаем в следующей главе. В «Русской идее», впервые опубликованной в 1946 году, Николай Бердяев лишь вскользь упоминает Тургенева, но Достоевского представляет величайшим русским писателем; это происходит потому, что в знаменитой работе Бердяева отражена лишь одна версия русских культурных войн XIX века, в которой Тургенев занимал позицию проигравшего. Достоевский (и Толстой) страстны и даже апокалиптичны, хотя и по-разному. Тургенев элегичен; вкус к этому настроению в литературе, похоже, больше характерен для девятнадцатого, чем для двадцатого века. Как и его молодые современники, Тургенев был романтиком в том смысле, в каком он показан в данной главе, хотя его больше занимала сама романтическая тоска, чем проблема ее удовлетворения. Если использовать шиллеровские категории, он видел в себе сентиментального поэта, жаждущего природной гармонии. Тургенев любит природу, но и обладает самосознанием, поэтому не может просто быть ее частью. Именно таким, несмотря на отличия от них, его восприняли два его младших современника.

Глава шестаяКритика Тургенева Достоевским

О, я теперь реалистка, Дмитрий Федорович. Я с сегодняшнего дня, после всей этой истории в монастыре, которая меня так расстроила, совершенная реалистка и хочу броситься в практическую деятельность. Я излечена. Довольно! как сказал Тургенев[273].

…его рассказ о жизни не страдает бедностью содержания: он отдал щедрую дань ее бесконечному разнообразию. В этом огромное достоинство Тургенева; ну а огромный его недостаток – присущая ему склонность злоупотреблять иронией[274].