Смерть приходит с помидором

– Да тендеры на покупку лифтов еще в прошлом году прошли! Деньги были, а ничего не купили. А теперь вот ИВЛ.

– А давайте в лифт еще бар с пивом поставим! И диван! Кстати, ИВЛ – лишняя тяжесть. Мы и так иногда уехать не можем, перегруз. Вот я на прошлую операцию ехал: уже и медсестра вышла, а лифт все пищит, больной тяжелый да кровать 200 кг. Ну я вышел, отправил больного с Ириной, а если бы они застряли? Если бы что случилось, а меня нет с больным? Я бы виноват был, я не имею права покидать больного. Ну ты сказал, что они дураки?

– Мне сказали, чтобы я в лицо начальству не ржал, если разговор о лифтах зайдет. А то начальство огорчится. И от этого огорчения могут быть последствия.

– ИВЛ в лифты, блин. А мне интраоперационный мониторинг сколько лет не покупают?

– Аня, санитарку позови, забился отсос.

– Девочки, в двойку, пожалуйста.

– Ну работает же!

– Не работает, новый принеси. Второй ящик слева.

– На.

– Не работает. Зови.

– Девочки, в двойку! Щас опять скажет: «Че орешь-то?» А меня попросили, я и ору.

– Картридж меняем срочно!

– Не хочет сосать? Сейчас меняем.

– Вот хорошо. Спасибо.

Долго молча сверлит.

– Как это все еще заживать будет.

– Как-нибудь. Молодая же.

– Молодая, да эндокринная система ни к черту.

– Да она уже столько гормонов получила за свои шесть операций.

– Аня, она дергается.

– Я добавлю эсмерон.

– Нельзя! Мониторинг тут же встанет.

– А что делать? Ничего больше не сделать.

– Да прямо не сделать. Добавить пропофол, фентанил. Не надо эсмерон!

– Я уже ввела. У них все равно еще доступ.

– Очень хочется русскими словами сказать все, что я об этом думаю. Ну все, на час мы ничего не видим, потому что Анечка ничего не соображает в наркозе при мониторингах. Я тогда на час ухожу.

Варвара пришла через час.

– Это вы вот тут уже?

– Да, уже опухоль.

Долго выделяют в молчании.

– Ира, в двойку! Дай перчатку. Нет, коричневую, резинку отрезать.

– Ножницы. Прямые. Маленький ватник. Ножницы еще. Ток. Ток. Ток. Ватник.

– Такой же?

– Чуть поменьше.

– Пальцем шевельнула. Заглубитесь.

– Где бы она ни оперировалась, нигде, заразы, не делали снимки сразу после операции. Удалили, не удалили – непонятно.

– Ну вы удаляете уже или нет? До восьми, что ли, тут сидеть?

– Нет, еще выделяем.

– Варвара Вадимовна, эсмерон-то, наверное, вышел?

– Да вышел, но я ничего не вижу. На М-ответ я не надеюсь, раз такой парез в ногах, но на интерференционной-то миографии должны быть сигналы. Пока ничего не вижу.

– Хвост надо?

– Нет пока.

Выделяет долго.

– Дай еще ватник. Вот тут, в верхнем краю. Отсос. Ватник неплетеный. Нет, пока не надо.

– А надо будет?

– Да. Позже. Ножнички. Дай средние. На гистологию. Ватник.

– Ирина, принеси баночки для гистологии.

– А, удаляете, да? Пульс снизился до 109, класс.

– Отсос.

– У девочки еще такой метаболизм высоченный. Как успехи?

– Удаляем потихонечку.

– Совсем потихонечку?

– Ну тут все в рубцах, седьмая операция, быстро не сделать.

– 400 пропофола. Ах ты собака! Да блин, кто так делает ампулы! Это какую силу надо применить, чтобы вскрыть. Сейчас мы ей покажем, сейчас…

– Это как же Ане ипотеку на 20 лет дали? Это что, она до 74 лет будет работать? Мы же с ума сойдем.

– Ну, Исаакич же работает.

– Исаакич нормально работает.

– Исаакич сказал, что в апреле уйдет. Сертификат кончится, а продлевать не будет. Я бы тоже ушел, если бы был источник средств. Достало все.

– Ну у вас же есть пенсия. Ни в чем себе не отказывайте.

– Профессиональное выгорание теперь в списке болезней. Больничный могут дать.

– Мне купите новый ИОМ, так у меня тут же выгорание пройдет.

– Кто тебе купит. Вон лифты не могут купить.

– Лиханов звонил. У него в отделении два хирурга уволились, так меня зовет. Обещал и краниотомы, и дрели, и луну с неба. Не то что у нас.

– Анечка, иди отдыхай, мы тут сами. Иди, иди.

– Вы пропофола сколько всего сделали?

– 1200.

– Наконец-то реакция с L2 справа. Ну слава богу, а то я уж думала, ничего не будет. О-о, и с L3L4 справа тоже. Очень маленькая реакция.

– Помочь? Я свою операцию закончил.

– Да нет, Мигель, спасибо. Тут нечего держать или тянуть. Убираем помаленьку.

– Ирина, воды. И на ламинопластику все.

– А что первая операционная делает?

Глеб (заглядывает): Ну что, стабилизировалось?

– Так на бета-блокаторах.

– А-а. Приедет в палату, опять 150 будет. Много убрали-то?

– Да не больше половины. Она медленно убирается.

– Может, вторым этапом?

– Варвара Вадимовна, вы, наверное, уже не понадобитесь, я верх отработал, а внизу все равно сигнала не будет.

– А завтра по плану что?

– Две головы.

– А какие?

– Да страшные бошки. Одна в реанимации лежит, а вторая тоже рецидив, тромбоцитопения. А Фахруллин с сахарным диабетом первого типа.

– Хирурги вообще Фахруллина не хотели оперировать, домой хотели отпустить.

– Их Олег уговорил и Глеб. Говорят, что он лежит в отделении, помирает, а так хоть минимальная надежда.

– Что-то я не могу больше. С девяти работаем, внимание рассеивается. Давайте сейчас зашьемся, а завтра закончим. Я еще только половину убрал, а времени пятый час. Боюсь, испорчу все.

– А удаляется?