Социальное евангелие в России. Православное пастырское движение в условиях голода, войны и революции

Еще со времен реформ Петра I имперская власть выступала по отношению к приходу в качестве главного социального инженера. Результатом поддержки властью духовного образования и пастырского служения стало создание сети приходов с дополнительными функциями. Существуя в значительной степени за счет прямой поддержки населения, они собирали информацию и предоставляли государственные услуги. Во время вспышек холеры священники с одобрения консистории получали от начальника губернии приказы инструктировать своих прихожан по вопросам гигиены и помогать полиции в контроле соблюдения этих инструкций. В Москве и Твери духовенство получало такие приказы в 1908 и 1910 годах соответственно[564]. Необходимые для обучения и материального обеспечения духовенства ресурсы продолжали поступать из пожертвований, которые лишь дополнялись государственным финансированием. Нужда в ресурсах росла вместе с духовным сословием, так что организация поддержки растущего числа его обедневших членов стала одновременно должностной обязанностью и общественным долгом приходских священников. В 1901 году московским священникам в епархиальном издании напомнили об их официальной обязанности заботиться о бедных членах духовного сословия, живущих в их приходах, и надзирать за их поведением[565]. Отчет благочинного из Твери в 1905 году иллюстрирует масштаб этой ответственности: «[Число] Сиротствующих в округе состоит 8 мужского пола и 62 женского. Из них 42 лицам выдается пособия из Епархиального Попечительства, а некоторые и пенсию из Эмеритальной Кассы; живут в домах, оставшихся после своих мужей, а одна в наемной квартире, за неимением своего помещения. Все сироты поведения честного»[566]. Направление пожертвований на поддержку духовного сословия как отдельного сообщества или вспомогательной группы государственных служащих вызывало у многих мирян ощущение, что их средства направляются на решение задач, не имеющих отношения к их религиозной жизни.

По иронии судьбы, несмотря на то что многие земские деятели настаивали на освобождении прихода от бремени поддержки духовенства, нередко они видели его роль в местном самоуправлении столь же утилитарно. В 1880 году собрание Московского земства подало в Министерство внутренних дел прошение о признании прихода самостоятельным «юридическим лицом» с правом собственности на его имущество. Просители аргументировали это тем, что приход мог бы заниматься социальным обеспечением и образованием местного населения от имени земства, если бы ему был предоставлен такой статус. Московский губернатор заблокировал ходатайство на том основании, что оно выходит за рамки компетенции земства, однако в следующем году московских коллег поддержали земства Санкт-Петербурга, Воронежа и Полтавы. Наконец в 1883 году прошение направили в министерство, а затем в Синод, который отклонил его из опасения духовных распрей на почве судебных споров по разделу приходской собственности[567]. В последующие десятилетия земские деятели продолжали выступать за преобразование прихода в «мелкую земскую единицу» с налоговыми и административными полномочиями[568].

Представители либерального крыла земского движения рассматривали приход как форму гражданского общества – «общественности». Они часто воспринимали приходское духовенство не как лидеров или даже членов гражданского общества, а как наемных функционеров, представляющих чиновничество, а не свою общину. Татьяна Леонтьева указывает, например, на то, что Павел Милюков в своих «Очерках по истории русской культуры» игнорировал роль пастыря, приписывая рост начального образования в России гражданскому обществу. Леонтьева же пишет: «Без презираемого либералами „попа“ общественность не смогла бы сдвинуть дело с мертвой точки»[569]. Члены первых земских собраний Москвы, Твери, Санкт-Петербурга и Тамбова подали не имевшие успеха петиции об отказе священнослужителям в праве быть земскими депутатами (гласными) на том основании, что они не платят земских сборов и что мирские интересы должны быть «совершенно чужды членам духовного звания»[570]. Фактически приходские священнослужители в последующие десятилетия взяли на себя различные обязанности в земствах. В 1914 году тверской епископ в письме обер-прокурору написал следующее: