Социальное евангелие в России. Православное пастырское движение в условиях голода, войны и революции

Характер отношений церкви и государства был поставлен под вопрос еще до революции 1905 года указом Николая II 1904 года «О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка». Стремясь отреагировать на различные народные недовольства, император объявил о своем намерении провести ряд туманных реформ, включая более широкое участие в земствах, страхование рабочих, ослабление цензуры, а также «подвергнуть пересмотру узаконения о правах раскольников, а равно лиц, принадлежащих к инославным и иноверным исповеданиям»[705]. После объявления этого постановления в Совете министров митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский) выступил за соответствующую либерализацию отношений государства с церковью. В противном случае церковь окажется в невыгодном положении в явно многоконфессиональном обществе как единственная религия с ограничениями на проповедь и другие формы выражения. Государственная опека, утверждал он, «делает голос церкви совсем неслышным ни в частной, ни в общественной жизни»[706]. Хотя сам митрополит Антоний выступал за бо́льшую религиозную терпимость, он обратил внимание на кризис общественного договора с государством, который требовал от церкви воздерживаться от политики[707]. Кульминацией этого процесса стал указ от 17 апреля 1905 года «Об укреплении начал веротерпимости», который декриминализировал отступничество от православной церкви.

Скандал Кровавого воскресенья ослабил способность цензоров подавлять обсуждение церковно-государственных отношений в церковной прессе. 14 января митрополиты Московский, Санкт-Петербургский, Киевский и Галицкий совместно опубликовали официальное осуждение Гапона и его последователей, назвав священника «дерзновенно поправшим святые обеты»[708]. Однако уже через месяц несколько осторожных сторонников если не политических методов Гапона, то усилий последнего по улучшению условий жизни рабочих сформировали «Группу 32 петербургских священников». С разрешения митрополита Антония эта группа начала публиковать статьи с критикой синодальной системы. 17 марта в том же издании Санкт-Петербургской духовной академии, где было опубликовано осуждение Гапона митрополитами, – «Церковном вестнике» – появилась одна из первых статей группы. Она началась с провозглашения Эдикта о веротерпимости победой православия: «Предстоящее освобождение религиозной совести от внешних стеснений, ставящих известные пределы иноверию, инославию и старообрядчеству в ограждение господствующей Церкви, не может не быть приветствуемо во всей полноте духовной радости истинными сынами православной Церкви, истинными ревнителями чистоты ее и святости». В статье далее, в более резких выражениях, повторяются призывы Антония к соответствующему освобождению православной церкви: «Ограниченный в своем самоопределении и выражении, голос Церкви православной, подверженный подозрению в порабощенности мирским, государственным, целям и интересам, сможет ли противостоять свободным, искренним и убежденным голосам исповедников иноверия, инославия, старообрядчества, всякого иномыслия, не будет ли заглушаться он этими голосами?»[709] Семь месяцев спустя Октябрьский манифест создал представительный орган, в котором могло участвовать духовенство, и официально ослабил цензуру в прессе, позволив петербургским священникам и их союзникам бросать еще более смелые вызовы самодержавию, говоря о его влиянии на церковь в епархиальных изданиях по всей империи: «Когда твердят даже с церковного амвона, что православие в своих успехах обусловливается существующей формой правления, неразрывно с ним, мы с ужасом видим, как из‑за векового предрассудка попирается, принижается Церковь»[710]. До восстановления полной цензуры синодальным указом от 25 ноября 1906 года союз церкви с самодержавием обсуждался на страницах относительно свободной церковной печати[711].