Социальное евангелие в России. Православное пастырское движение в условиях голода, войны и революции

В то время как Римско-католическая церковь развивалась как политически обособленная организация, время от времени вступавшая в конфликт со светскими властями Европы, православная церковь эволюционировала в тесном партнерстве с Восточной Римской империей. Идея симфонии принадлежит императору Юстиниану (482–565), который утверждал: «Величайшие блага, дарованные людям высшею благостью Божией, суть священство и царство, из которых первое заботится о Божественных делах, а второе руководит и заботится о человеческих делах, а оба, исходя из одного и того же источника, составляют украшение человеческой жизни»[697]. Эта модель отношения сделала церковь уязвимой для государственного вмешательства, как это произошло в случае с императорами-иконоборцами в VIII и IX веках. Оно же привело к сакрализации политической власти. Джон Стрикленд обсуждает эсхатологическую идентификацию христианского императора с «царством небесным на земле» в политической мысли Восточной церкви. Он также утверждает, что вариации этой политической эсхатологии возникали на протяжении всей истории православной церкви в России, включая концепцию «царя-апостола»[698]. Как говорилось в главе 1, от российского императора ожидалось, что он будет защищать суверенитет церкви и обеспечивать «духовной команде» доминирование в духовной сфере. В результате церковь была защищена от критики и конкуренции со стороны других конфессий. За отступление от православия были назначены драконовские наказания, включая конфискацию имущества и даже детей у тех, кто считался отступником от официальной церкви[699]. Взамен от православного духовенства ожидалось, что оно будет воздерживаться от любого участия в светской политике, кроме публичных молитв о здравии царя и провозглашения анафемы его врагам. Соответственно, священнослужители подвергались цензуре более высокой степени, чем большинство других слоев общества. Духовенство ни одной другой религии не терпело такого жесткого регулирования своих проповедей, как пастыри православной церкви[700]. Однако эта политика вынужденного политического молчания становилась все более несостоятельной в сложной и нестабильной атмосфере начала XX века.

Атмосфера страха и самоцензуры, охватившая приходское духовенство, делает любые обобщения политических взглядов в его среде довольно спекулятивными. «Политическая неблагонадежность» могла привести к лишению священника сана или отказу в рукоположении семинаристу. Одного неосторожного замечания могло быть достаточно, чтобы священнослужитель удостоился звания неблагонадежного[701]. Молодые мужчины и женщины из духовного сословия регулярно попадали в черный список при приеме на работу в любом учебном заведении из‑за политических подозрений[702]. Эта постоянная угроза лишить церковных служащих средств к существованию серьезно ограничивала свободу выражения мнений в обширной сети церковных печатных изданий. Авторы редко подписывались собственными именами, используя вместо этого инициалы или загадочные псевдонимы. Такая практика была настолько распространена, что один священник счел целесообразным осудить статью радикального семинариста как выражение юношеского легкомыслия именно потому, что автор не скрыл свою личность: «Что это так – видно уже из того, что фельетон подписан полным именем и фамилией автора»[703]. В этой удушающей атмосфере многие священники явно вынашивали незаконные идеи. Это было тем более актуально, поскольку социальные волнения в России и антирелигиозная политика радикалов требовали решительного пастырского ответа. В 1901 году в московском епархиальном издании появилась статья, посвященная энциклике папы Льва XIII, Graves de communire. В статье изложена теория христианской политической солидарности для защиты прав рабочих, а затем папа обвинен в «иезуитском лицемерии» за использование этой идеологии для сокрытия своих истинных властных мотивов[704]. Автор не критиковал саму теорию и, возможно, использовал здесь осуждение католицизма, чтобы замаскировать изложение идей «христианской демократии». Подобные приглушенные настроения переросли в открытую критику государства после того, как 9 января 1905 года солдаты в панике расстреляли на улицах столицы процессию рабочих во главе со священником Георгием Гапоном. Известие о жестокой реакции на мирный крестный ход серьезно повредило восприятию государства как защитника церкви.