Советская кинофантастика и космическая эра. Незабвенное будущее

Мы понимаем это, как только начинаем рассматривать фильм в привычных аналитических категориях, таких как анализ характеров. Так, один из двух главных героев – Герман (Евгений Цыганов), чье имя очевидным образом отсылает к Герману Титову, космонавту, которому первоначально предназначалась роль первого человека в космосе, отданная впоследствии Ю. Гагарину. Герман в фильме человек чрезвычайно целеустремленный, с высоким интеллектом, который идет ему во вред: в свободное время он учит английский и подумывает о том, как бы покинуть СССР – хоть на обычном корабле, хоть на космическом [Siddiqi 2010: 74]. Страсть Германа оказывается заразительной, и идеей полета в космос проникается повар местной портовой забегаловки – никоим образом не оппонент и не антагонист Германа, а просто куда менее сметливый, простовато-наивный парень по кличке «Конек» (Евгений Миронов). Эти двое, как я полагаю, составляют единый субъект, а фильм в целом посвящен исследованию субъектности. На протяжении всего фильма они не могут в полной мере функционировать в отрыве друг от друга: по отдельности каждый из них становится статичным и плоским. Впрочем, вместе они тоже функционируют не лучшим образом, зато способствуют кинематографическому исследованию субъективности. Режиссер задействует целый ряд приемов для создания подобного «двухголового» субъекта, «головы» которого смотрят, по сути, в одном, пусть не вполне ясном направлении, условно обозначенном как «полет в космос», зато ноги норовят двигаться совершенно в разные стороны.

Всю первую часть фильма камера в основном следует за Коньком, который тенью ходит за Германом, изображаемым поначалу как таинственный незнакомец. Примерно к середине фильма угол зрения меняется: камера начинает «коситься» на обоих героев, показывая их сбоку, средним планом. В последней же трети фильма режиссер намеренно, почти демонстративно смещает ракурс еще на четверть: в дальнем плане движется некто одетый точь-в-точь как Герман, но внезапно крупным планом выхватывается лицо анфас – оказывается, это вовсе не Герман, а Конек в одежде уехавшего приятеля. В следующем эпизоде план вновь сменяется на длинный: в кадре оба героя, они бегут, а зритель наблюдает за ними через окно нагоняющего их трамвая. В мутном стекле проявляется как бы застывший образ двух одинаково одетых мужчин с одним на двоих секретом. Впрочем, к этому моменту и зритель, и один из героев (Герман) знают, что секрет этот – ложь. Герман говорит, что он входит в группу, из которой отберут первого космонавта, хотя эту байку он выдумывает просто для Конька, чтобы тот убедился, что Герман и впрямь на важном задании.

Помимо описанного «взгляда» камеры были и другие моменты, усиливающие этот странный, алогичный раскол-единение Германа с Коньком. Во-первых, это странности самой фабулы, где соцреалистическая логика иррациональных взаимоотношений доведена крайности – Конек не имеет ни малейшего представления, кто такой Герман, все вокруг него овеяно тайной: для чего он учит иностранный язык, почему так здорово боксирует, зачем постоянно плавает в холодном море [Добренко 2008]? При этом, несмотря на полное непонимание, Конек не раздумывая решает (отчасти с подачи тренера по боксу Кирыча) подружиться с невесть откуда взявшимся Германом и повсюду следовать за ним. Решимость Конька не поколебало ни явное отсутствие взаимности, ни даже то, что Герман, нимало не заботясь о чувствах Конька, соблазняет его подругу Лару (Ирина Пегова). Между тем камера настаивает на своем: дальние планы заснеженного побережья, мост – привычное место встречи, лес, где Конек вместе с подругой, которую везет на багажнике, то и дело падает с велосипеда в палую листву – все это неизменно выглядит расплывчато-неясным. В то же время все средние планы находятся в движении: камера то трясется, то перескакивает, то проскальзывает. Субъект же оказывается где-то посередине между этими крайностями: он показывается в плане средней дальности не как стабильный и ясный образ, а как бутафорский муляж – который, переняв у Германа манеру одеваться, стал всего лишь карикатурой на своего кумира. Он не превратился в Германа, а сделался его топорной копией.

Рис. 7.1. «Космос как предчувствие». Раздвоение Германа и Конька