Советское государство и кочевники. История, политика, население. 1917—1991

Власти сравнивали кочевых и оседлых представителей одного и того же этноса в пользу последних – например, хвалили оседлых туркмен Ташаузского округа как «самых мирных и самых культурных»⁴⁴⁵. Характерное для советского оседлого человека восприятие кочевников было дано в романе И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок»⁴⁴⁶, где противопоставлялись два «азиата» – оседлый, «культурный» японец-фотожурналист и казах-кочевник.

Кочевая цивилизация воспринималась как отсутствие какого бы то ни было развития. Председатель СНК Казахстана У.Д. Исаев фактически приравнивал кочевничество к «отсталости»⁴⁴⁷. Бурятское население представлялось властям как пребывающее в «инертном состоянии». Положение в туркменских Каракумах «с их кочевым и полукочевым скотоводческим населением» виделось им замершим на «мертвой точке»⁴⁴⁸.

Широко бытовало мнение о коренных, неразрешимых противоречиях между оседлой и кочевой цивилизациями. Казахский советский деятель К. Коктабаев отмечал фактически как нонсенс одновременное «существование… двух резко отличных друг от друга типов хозяйств: оседлого земледельческо-ското-водческого и полукочевого скотоводческо-земледельческого»⁴⁴⁹. Заведующий земельным отделом Дальневосточного ревкома Бахарев говорил о «борьбе двух культур: скотоводческой и земледельческой». Цивилизационные отличия между оседлыми и кочевниками, по мнению некоторых чиновников, были намного значимее и сильнее этнических особенностей⁴⁵⁰.

Партийные и комсомольские деятели подчеркивали, что кочевники не могут вписаться в процесс интеграции страны ввиду их территориальной «разбросанности», изолированности и «отдаленности… от культурно-политических центров»⁴⁵¹.

Кочевники, как считали власти, обладали отсталым правосознанием, в связи с чем были не способны воспринять новые, социалистические реалии. Так, в Туркмении было выявлено, что введение советского законодательства равносильно «совершению переворота во всем укладе жизни… скотовода»⁴⁵². Таким образом, чтобы стать советским человеком, нужно было перестать быть кочевником.

Отрицательное отношение к кочевому образу жизни сопрягалось с тем, что с самого начала своего существования Советское государство проявляло отрицательное отношение к несанкционированной миграции. По мнению властей, неконтролируемая «подвижность» кочевников препятствовала задачам социалистического строительства⁴⁵³. Кроме того, в СССР боролись с бродяжничеством⁴⁵⁴ (впрочем, так было и при дореволюционном режиме). Кочевая цивилизация при этом могла восприниматься некоторыми представителями властей как некая разновидность бродячего образа жизни. Так, в документах Дальневосточного бюро ЦК РКП(б) и Киргизского обкома ВКП(б) можно встретить такие термины, как «бродяжие туземные племена» и «бродячие народности на севере Сибири»⁴⁵⁵. (Такая терминология, очевидно, восходила еще к «Уставу об инородцах» 1822 г.)

Крайне значимыми для властей были экономические аспекты кочевой цивилизации, которая рассматривалась как «малорентабельное»⁴⁵⁶, «чрезвычайно примитивное хозяйство». Считалось, что кочевая экономика мешала «нормальному развитию производительных сил»⁴⁵⁷ в СССР.

Ошибкой или сознательным допущением властей была оценка экономики «кочевых» регионов на основе данных о товарности земледелия, а не скотоводства. Так, например, «современный строй казахского сельского хозяйства» был признан «нерациональным» почему-то на основании того, что экономические показатели казахских земледельческих хозяйств были хуже, чем у русских и украинских⁴⁵⁸. Разумеется, в этом не было ничего странного, ведь казахи в этом регионе издревле были скотоводами и только недавно начали приобщаться к земледелию. Однако оценку производительности и «рациональности» казахского скотоводства власти не проводили, а ведь именно в нем и состояла кочевая экономика. Кроме того, во главу угла ставилась именно товарность экономики – в первую очередь ее способность снабжать своей продукцией городское население. Самодостаточные хозяйства, обеспечивающие только себя, советскую власть не устраивали.

Кочевое хозяйство рассматривалось как «кризисное», обременительное для государства. В 1922 г. при решении вопроса об объединении двух Бурят-Монгольских автономных областей чиновники Дальревкома утверждали, что так как забайкальские буряты – кочевники, то их автономная область «ляжет тяжелым бременем на плечи… Иркутской бурятской области, где… бурятское население превратилось в хороших землевладельцев»⁴⁵⁹. В 1924 г. Л. Кенарский опубликовал данные, что у казахов-кочевников 70 % хозяйств «экономически ослаблены», на основании чего он сделал вывод об «отмирающем кочевом скотоводческом хозяйстве»⁴⁶⁰.