Так вышло: 29 вопросов новой этики и морали

А: Проблема вот в чем – я вообще-то не понимаю, как получше, но мне кажется, что все эти тюремные истории заставляют нас страдать и распространяются потому как раз, что мы слишком фокусируемся на личности убийцы. Если бы мы этим поменьше занимались, всем было бы лучше, в том числе и ему. Я, с одной стороны, считаю, что у всех есть права, даже у убийц, с другой стороны, если сформулировать, чего именно я хочу для общества, то это очень понятные вещи – я хочу, чтобы убийство, насилие и пытки по приказу или без случались как можно реже. И поэтому я считаю, что если просто закрыть все тюрьмы, то мы выиграем, мы будем в более этической ситуации. Потому что просто криков боли в России станет меньше. И это хорошо.

К: Проблема этой теории заключается в уровне обобщения, потому что, как только начинаются детали, возникает очень много вопросов. Вот тебе еще один кейс: заключенный потребовал, чтобы его отпустили из тюрьмы, потому что у него был пожизненный срок, а он незадолго до этого на секундочку умер – у него случилась клиническая смерть.

А: Мне кажется, что это очевидная история, человека надо отпустить; более того, есть простые легальные способы это сделать, губернатор или президент может подписать помилование. И, конечно, надо быть очень нечутким, занятым и нравственно тупым, чтобы этого не сделать. Если уже довели до клинической смерти, то надо отпускать и все.

К: Но в то же время это никак не вписывается ни в одну концепцию наказания. Мы придумали, что он на всю жизнь сел. Кто ж знал, что у него их две.

А: Ну это ваши проблемы. Он, будучи убийцей, проявил гораздо больше нравственного чутья. Это, кстати, к тому же значит, что он исправился.

К: Ты просто интеллектуальное чутье принимаешь за нравственное.

А: Нет, этот человек имеет право искренне про себя сказать «Вы меня довели до инфаркта, вы меня убили тут уже один раз, давайте вы не будете меня убивать второй раз». И я не могу с ним не согласиться. Я считаю, что на самом деле, конечно, он прав, и то, что вся эта огромная система говорит «У нас есть закон, мы не можем делать исключения» и так далее, только еще раз подчеркивает, насколько она безнравственна и аморальна.

К: Ну а дальше, знаешь, что происходит? Я тебе скажу, что у меня зуб болит и я на секундочку умираю – моя душа умирает в этот момент, отпустите меня. Пространство для манипуляций гигантское. Но давай рассмотрим кейс, где дьявол в деталях.

Кейс № 3

На платформе Netflix в 2019 году вышел документальный фильм «Дьявол по соседству», рассказывающий историю Ивана (Джона) Демьянюка, который был охранником в нацистских концлагерях, а после войны поселился в Америке. Израильские спецслужбы нашли его в начале 1980-х и запросили экстрадицию. США лишили Демьянюка гражданства, отправили в Израиль, где состоялся суд. Демьянюка приговорили к смертной казни, но через несколько лет в результате апелляции отпустили. Он вернулся в Америку, получил обратно гражданство, но в 2001 году уже в США против него начался новый процесс. В 2009 году было принято решение экстрадировать его в Германию. Демьянюк прикинулся больным, обман раскрылся, его, 89-летнего старика, отправили в Германию, где опять осудили, но посадить не смогли – он подал апелляцию. Демьянюк умер до того, как было принято решение об апелляции, – формально он считается неосужденным.

Катя: Мой вопрос в том, было бы для него наказанием, если бы он последний свой год провел в тюрьме, приговоренный к пожизненному заключению.

Андрей: Ты опять концентрируешься на личности убийцы. Зачем нам тратить душевные силы на осмысление интересов человека, который убивал людей в концлагерях? Мы должны думать про свои интересы: любой человек, про которого мы знаем, что он участвовал в холокосте или любом другом виде геноцида, должен стать не просто предметом обсуждения и осуждения, а должно быть решение суда, которое зафиксирует, во-первых, объем его преступлений, а во-вторых, выдаст им оценку.

К: Мне тут интересно, каким образом нам на этом конкретном примере послать обществу сигнал о том, что будет, если ты даже не сам убиваешь, а просто во время геноцида рядом с дверью в газовую камеру постоял.

А: Такой сигнал обществу можно послать люстрацией, когда мы говорим, что вообще не судим людей, которые работали в 100 000 организаций, но не берем их к себе на работу или не позволяем, например, идти на политические посты и так далее. Нет, это просто другой сложный вопрос. А в данном случае очевидно, что казнь или не казнь 89-летнего преступника ничего не сделает для предотвращения геноцида. И в данном случае не надо слишком много думать на эту тему, не надо думать о том, достаточно мы его наказали или недостаточно. В принципе, мне все равно – он в доме престарелых последний год или в тюрьме. Думаю, что и ему все равно. А значительные вещи они в данном случае именно формальные, и немцы правы, что сделали публичный, гласный суд.