Так вышло: 29 вопросов новой этики и морали

К: Да. Конечно, нужна какая-то система, которая помогает человеку из этого выйти, вернуться из аффекта в нормальное состояние, и дальше он сам себя наказывает. Но есть третий вариант – хладнокровный убийца, например, наемный. Тут мы встаем на зыбкую почву, потому что когда человек совершает хладнокровное убийство ради выгоды, он говорит нам: «Человеческая жизнь для меня – вещь, которая ничего не значит, я могу ее забрать». И в этот момент у меня возникает вопрос – к чему эти игры? Мы как общество, которое борется за эвтаназию, за право на аборты, за все, что угодно, почему мы человеку, который говорит, что жизнь для него ничего не значит, отвечаем: «Нет-нет, мы научим тебя, что это не так, мы будем к тебе добры, мы будем в тебе насаживать гуманизм. И запираем тебя для этого в тюрьму на всю жизнь». Я не считаю, что не лишить человека жизни в этот момент – это гуманно, я считаю, что это лицемерие. Мы на самом деле совершаем с убийцей действия гораздо менее гуманные, чем казнь.

А: То есть ты говоришь, что бывают настолько циничные и хладнокровные убийцы, что мы им как общество совсем ничего не должны?

К: Если человек за деньги готов забрать чужую жизнь, я считаю, что он таким образом сообщает мне, что для него жизнь мало что значит.

А: Я с тобой соглашусь, есть такие люди, которым мы точно ничего не должны. Но мы можем подумать о том, что мы должны обществу. Потому что если этому человеку, хладнокровному убийце, мы точно ничего не должны, то его интересы вообще никак не учитываются. Жертвы его уже, скорее всего, мертвы. Но есть наше общество, все люди, которые уже на несколько шагов отстоят от этого убийства, и какой вариант поведения с этим убийцей будет, с нашей точки зрения, правильным, чтобы минимизировать общественный ущерб? Мне очевидно, что я не хочу в общественных интересах этого убийцу казнить, или пытать, или раздавать на органы. Не потому, что он мне очень важен, а потому, что таким образом я создаю в обществе черных трансплантологов, палачей и садистов. Я не хочу их создавать даже для благой цели.

К: Ну смотри, когда мы судим преступника или придумываем, как должны его судить, все, что мы должны сказать обществу, – «никогда так не делай». Что приведет тебя к мысли, что не стоит, например, воровать? Есть несколько вещей: совесть, эмпатия…

А: И корысть, здравый расчет.

К: Здравый расчет, что ты потеряешь больше, чем приобретешь, что украдешь сейчас максимум 100 000, но, если тебя накроют, ты будешь долго за это расплачиваться. А что может остановить тебя от убийства? Если тебя не может остановить совесть, эмпатия, заповеди и какой-то гуманистический взгляд, то должно быть что-то другое. Но не угроза же оказаться в тюрьме, бесконечно там гнить и писать апелляции. Мучайся, пиши апелляции и иногда ходи на конференции, как в этой лондонской истории. Это что такое, это какой сигнал мы в общество послали?

А: Никакого. Тюрьма – очень странная вещь, потому что мы хотим решить четыре разные задачи – мести за совершенное преступление, перевоспитания, защиты от этого конкретного преступника и острастки для всех остальных. И мы все это пытаемся слепить в один институт. А в обществе появляются тюремщики и милиционеры – люди, которым практически легально позволено пытать и убивать людей в казематах, что, я считаю, гораздо хуже и потенциально опаснее для общества. Я хочу, чтобы не было легальных пыточных, легальных палачей и легальных садистов. А тюрьма их воспроизводит, причем воспроизводит, как нам говорит вся мировая литература и все мировое кино, на двух уровнях. И среди людей, которые попадают в тюрьму, даже случайно, и среди людей, которые там работают. То есть это такая штука, которая не решает ни одну из проблем, но создает новые.

Кейс № 2

Компания Tinder под давлением общественности объявила, что будет сверять имена пользователей со списком секс-оффендеров – людей, которые были осуждены за преступления сексуального характера. Такие списки существуют в нескольких странах, но в США список находится в публичном доступе.