Театр эпохи восьмидесятых. Память и надежда

История театра XX столетия показывает, что цикл театральных идей имеет трехтактный характер – зарождение, пик и спад – «промежуток». Мне кажется, «промежуток» постепенно изживал себя, мы уже начинали сопротивляться силе инерции. Конечно, предсказывать в искусстве – самое сложное, все «предсказания» и «пророчества» сбыться не могут, а если и сбываются, то с очень приблизительной точностью, о любом «начале» и «конце» можно сказать: «не знаем часа, когда придет». Историк ведь, по известному определению, «пророк, предсказывающий назад».

Ну, ему кое-что положено и впереди видеть, а уж задумываться над этим просто необходимо. Этим тогда уже занимались литературоведы – статья академика Лихачева «Будущее литературы как предмет изучения» тому пример.

Но, помимо знания прошлого, необходимо деятельное, всестороннее и непредвзятое изучение настоящего. Именно в спокойные периоды развития искусства повышается роль исследователя-гуманитария. Он должен слушать тишину, как Боброк слушал поле перед Куликовской битвой. В период промежутка критику особенно важно изучить и назвать театральные факты своими именами. И прав был Владимира Ивановича Немирович-Данченко, когда писал: «жалок тот рецензент, кто хочет понравиться» и «боится собственного мнения», кто напоминает критика, над которым издевался Достоевский, что, будто пушкинская сваха, «речь ведет обиняком», критика, зараженного «старческой болезнью левизны», по определению Павла Маркова.

Нельзя сказать, что только театральные критики повинны в грехе излишней комплементарности. Об этом писали тогда и в «Литературном обозрении», и в «Вопросах литературы». Приводились даже цифры – на 300 статей приходится только три отрицательных. Согласимся, что эти данные не соответствуют нашему непосредственному читательскому опыту. Не соответствуют они и нашему зрительскому опыту – ведь здесь картина такая же.

Да, приходит новое время, а оно приносит, по слову Белинского, «новые требования, более трудные для исполнения, чем прежние».

Мы бесконечно обогатили формальную сторону театра, его выразительность и изобразительность. Мы почувствовали его структурную природу, мельчайшую сеть зависимостей и отношений. И ждали глубины, объемности, цельности.

Мы узнали цену преемству в Искусстве, почувствовали, что позади у нас не традиция, а традиции, а значит, впереди у нас не путь, а пути. Многообразие исканий – вот еще одно завоевание.

Плененные «карнавальными» идеями минувших десятилетий, мы в жизни и в искусстве начинали ценить трудовой аскетизм, терпение.

Сошла на нет конфронтация между «физиками» и «лириками», гуманитарные и естественные науки не слились в одну, как предполагалось еще недавно, но сблизились. Мы испытали период прозаизации стиха, возрождение лирической прозы, кинофикации театра, театрализации кинематографа. Мы вновь почувствовали синтетическую природу русского искусства, отмечавшуюся еще Блоком, и возжаждали такого искусства.

«Русский писатель всегда хочет написать что-то вроде Евангелия, книгу по всему миру», – говорил Каронин Горькому. Максимум задач при терпении и способности ждать их свершения – тоже итог периода.

Обозреваемый период был насыщен сложной духовной жизнью, которая, не проступая на поверхность, была, быть может, менее яркой, чем предшествующая, но, думается, более глубокой. Она еще не принесла своих плодов, семя только брошено в землю, жатва еще была впереди.

Есть своя прелесть в тех периодах, когда сложная духовная жизнь уходит в недра, существует подспудно. И требуется умение всматриваться в кипение «пузырей земли», они свидетельствуют, что «там, внутри» что-то происходит. Это историческая отсрочка, а не конец. И, говоря языком философской поэзии, «Тогда былое удержимо, // Грядущее заранее зримо, // Минута с вечностью равна». А на языке философской прозы та же мысль выражается так: «В настоящем и прошедшее не уходит, и будущее прежде прихода ощутительно… Тайна веков слышна».

Любой ренессанс опирается на традицию. Такую роль в развитии поэзии и театра, да и гуманитарной науки 60-х годов XX века сыграли наши 20-е годы. Каждый выбирал из них свое, кто – Маяковского, кто – Есенина, кто – Станиславского, кто – Мейерхольда, кто – Тынянова, кто – Бахтина. Вот только плохо, что каждая традиция старалась победить другую, доказать свою единственность. Сейчас мы научились сплавлять, скрещивать традиции, ощутили их корни в далеком прошлом. Пришло время собирать, а не расточать, синтеза, преображения искусства и жизни.

Последний акт пьесы может быть первым актом другой. Послесловие к сезону есть одновременно и предисловие к новому.

Часть четвертая. Иду на «Грозу» 1982–1983

Глава I