Театр эпохи восьмидесятых. Память и надежда

Откройте мартовский номер журнала «Наш современник» за 1983 год, и вы прочтете главу из будущей книги академика Лихачева, посвященной исторической памяти. А в мартовском номере «Дружбы народов» Василь Быков начинает свою повесть «Знак беды» гимном «всеохватной памяти», наделенной извечной способностью превращать прошлое в настоящее, связывать настоящее с будущим.

Так, не сговариваясь, писатель и филолог напоминают нам о духовной силе памяти.

Скажите поэту, что его стихи – пушкинской традиции (или блоковской, некрасовской), и он возликует. Скажите режиссеру, что он поставил традиционный спектакль – худшего оскорбления и представить нельзя. И дело не только в том, что театр мало обращается к классике. Значительно хуже то, что ни один из выпущенных спектаклей не стал этапным, точкой отсчета нового. О «Живом трупе» писали много и достаточно единодушно в оценках, при всей разнице исходных позиций. «Булычева» и «Розу и крест», напротив, постарались деликатно не заметить, хотя, казалось бы, как обойти разговор о такого рода явлениях, важный в любом случае – при успехе или неудаче.

«Женитьба Белугина»[38], долго шедшая в театре Станиславского, «Невольницы» и «Не в свои сани не садись», «Шутники» в ЦДТ, отпраздновавшие десятилетие со дня премьеры и 100-й спектакль, их ровесник – спектакль Малого театра «Не все коту масленица», шедший более 500 раз, «Лучина», «Не от мира сего», «Красавец мужчина», «Женитьба Бальзаминова», «Василиса Мелентьева» – словом, Островский не самый известный. Что ж, прекрасно, что театры расширили свой репертуарный диапазон. С успехом шел Островский-сатирик: «На всякого мудреца довольно простоты», «Свои люди – сочтемся», «Волки и овцы», «Бешеные деньги». Театры постоянно возвращаются к «Без вины виноватым» – как только ведущая актриса переходит к ролям матерей.

Но тот факт, что московский зритель не мог увидеть «Грозу», говорит о многом. Мы так научились изображать «серое царство», что «царство темное», и тем более «луч света» нам уже не по вкусу и не по силам. А ведь поколения актрис не знают, что такое сыграть Катерину. А «Бесприданница»? За 20 лет – одна неудачная постановка в ЦАТСА. Гликерии Федотовой и Вере Комиссаржевской было 32 года, когда они сыграли Ларису, Марии Савиной – и того меньше. Татьяна Лаврова и Ольга Яковлева, Маргарита Терехова и Марина Неёлова, Ирина Купченко – каждая из них уже должна была бы иметь роль Ларисы в своем репертуаре.

Не было тогда на московских подмостках «Талантов и поклонников» и «Доходного места». Между тем Островский – основа нашего национального репертуара, ни пушкинская, ни лермонтовская драматургия, ни даже пьесы Гоголя в истории нашей сцены не сыграли той роли, что пьесы Островского. В этом смысле русского драматурга можно сравнивать с Шекспиром в истории английской сцены. Алексей Бартошевич приводит данные о репертуаре Гилгуда сезона 1929–1930 годов: сентябрь – Ромео, октябрь – Антонио, ноябрь – Ричард II, декабрь – Оберон, январь – Антоний (в «Буре»), февраль – Орландо, март – Макбет, апрель – Гамлет. А в следующем сезоне добавились Просперо, Антоний (в «Антонии и Клеопатре»), Мальволио, Бенедикт, Лир!.. Кто из наших корифеев за 20–30 лет работы в театре может похвастаться таким списком ролей от Чацкого до Сатина?

Конечно, оскудение классики на московской сцене можно было бы истолковать как результат девальвации идей «режиссёрского театра». Прежние спектакли представляли собой целостную, последовательную и до конца проведенную и осуществленную концепцию. Но чем более агрессивными становились режиссерские набеги на классику, монополизирующими классический текст, обедняющими, а не обогащающими, упрощающими, а не углубляющими, деформирующими, а не трансформирующими, искажающими, а не преображающими, тем более справедливыми казались мысли Павла Флоренского из работы «Мнимости в геометрии»: «Ничего не остается, как напомнить зазнавшейся интерпретации о приличном месте и объеме ее применяемости».

Но не выплеснули ли мы вместе с водой и ребенка? Не превратили ли мы в этот период зрителя классики в читателя?

Правда, вкус к прошлому, тягу к истории театры частично удовлетворили, но только за счет постановок произведений 20–30-х годов – «Дни Турбиных», «Обвал» и пьес об этом времени – «Молва». И, разумеется, за счет небольшого количества инсценировок, где тема памяти и времени по-прежнему оставалось доминирующей: «Выбор» Юрия Бондарева и «Картина» Даниила Гранина в Малом театре, «Закон вечности» Нодара Думбадзе в ЦАТСА и Театре им. Пушкина.