Театр эпохи восьмидесятых. Память и надежда

Надо сказать, что инсценировать такие романы чрезвычайно трудно: представьте себе «Жизнь Арсеньева» Ивана Бунина или эпопею Марселя Пруста на сцене. «Преданье умной старины» в сочетании с философскими размышлениями, перенос почти всего событийного ряда в прошлое, малая зрелищность – все это требует напряженных поисков режиссуры, актерской подготовленности к решению именно таких задач и, кстати говоря, и зрительской подготовленности. На эти спектакли должен идти зритель, имеющий навыки чтения философской прозы (отвлекаюсь в данном случае от постановки вопроса, насколько оригинален и глубок философский пласт в «Выборе» и «Картине»). И все же, несмотря на то, что ни один из этих спектаклей не стал значительным театральным событием, необходимость этой репертуарной линии в те времена была очевидна. Тому было несколько причин.

Во-первых, у большинства драматургов явно отсутствовал вкус к философской драматургии, во-вторых, эти спектакли подводили нас к мысли о ценности жизни, о ее нравственном смысле, о необходимости ощущения себя в истории, о непрерывности культурного делания, о самовоспитании, девальвации идей и, наоборот, о возрождении человека, его способности сделать над собой усилие, вырваться из привычных рамок ради дела, в которое ты веришь всем сердцем.

Вот почему «в книге памяти с задумчивым вниманьем // Мы любим проверять страницы о былом», вот почему естественным казалось появление в репертуаре московский театров «Обретения» Иона Друцэ, «Наполеона I» Брукнера, «Мастера и Маргариты».

Новый этап в истории театра определяется тем, с каким грузом исторического прошлого, культуры, традиций мы к нему подошли, как мы встретились с классикой на новом витке, что мы в ней поняли и оценили и что раскроется в ней благодаря этой встрече.

Глава III

Я придаю фактам постоянным, повседневным, тайным или явным, а также событиям личной жизни, их причинам и побудительным началам столько же значения, сколько до сих пор придавал историк событиям общественной жизни народов.

О. Бальзак. Предисловие к «Человеческой комедии»

Потому ли так скудно обстоят дела с классикой, что в 80-е годы пришла пора новой драматургии, или новая драматургия прорвалась, потому что классика и опытные драматурги отступили? Причина этому – резко выросший удельный вес современности и современных драматургов. 20 современных советских пьес за год – это и было то, что получило название «новой волной».

Еще раз повторю, что большинство драматургов сезона – не новички в драматургии, не новички в литературе, вообще не новички – поздний дебют Нины Семёновой в Театре им. Моссовета достаточно показателен. Драматургия в целом ведет летопись времени (за исключением Александра Червинского, все драматурги писали о современности). Действие пьес происходило на селе – («Чинарский манифест» и «Печка на колесе»), в кабинете мэра города («От трех до шести») и секретаря крайкома («Равняется четырем Франциям»), в космосе («Район посадки неизвестен») и на последней степени социального падения («Порог»), в старом доме («Пять романсов» Владимира Арро), на старой даче и в городском саду («Смотрите, кто пришел» и «И порвется серебряный шнур»), в спортзале («Команда») и в больнице («Солнце в лицо»). Картина достаточно разнообразная.

Эти пьесы поднимали множество «вопросов, не перешедших сферу дел». Лучшие из них упреждали об опасностях, которыми была чревата текущая действительность, а к замечаниям наблюдательных художников стоило прислушаться.

Драма напоминала о социальной ответственности в повседневной жизни, о необходимости ежедневного самовоспитания, о духовной закалке, нравственном тренинге – иначе душевная мускулатура становится дряблой, человек легко поддается вирусу компромисса, и вот уже и хороший человек со всем своим воспитанием, насыщенным книгами, оказывается бессилен перед энергией зла. Противопоставить злу не пассивное его неделание, но активное и повседневное творчество добра – вот о чем, помимо прочего, лучшие пьесы этого сезона. А для этого требовалось резкое отграничение зла от добра, света от тьмы. И вот тут драма часто пасовала.

Гуттаперчевые характеры, гнущиеся в любую сторону, оказались предметом внимания не только драмы, но и повести. Читатель прозы «сорокалетних», как их окрестила литературная критика, в пьесах Владимира Арро, Алексея Казанцева и Александра Галина увидел знакомые ему типы.

Качественное изменение и эпоса, и драмы могли произойти лишь в том случае, если писатели сумеют изобразить того, кто им дорог, кому принадлежат их симпатии, а не только жалость, сочувствие, на худой конец – понимание. Речь идет не о железобетонных героях, а о тех, кому художник верит и кого любит.