Театр эпохи восьмидесятых. Память и надежда

По ту сторону государственной границы проходят события пьес «Агент 00» Генриха Боровика, «Этот странный русский» Василия Чичкова, «Заложники Генри Марлоу» Валерия Большакова, «Там вдали за рекой» Петра Штейна, «Монолог на городской площади» Георгия Зубкова.

Ну а что же «нашего времени случай» или, как говорил Гоголь, «где мы со всеми своими странностями и страстями»? Опять пришла на помощь инсценировка – «Линия» Белáя в Театре миниатюр, сценарии Валентина Черныха, Александра Гельмана и Татьяны Калецкой. Остается семь пьес на всю Москву, так сказать, по полпьесы на театр: «Все могут короли» Сергея Михалкова, «Директор театра» Игнатия Дворецкого, «Мотивы» Варфоломеева, «Сезон охоты» Осипова, «Премьера» Росеба (где, кстати, тоже сильна тема прошлого), «Легендарная личность» Левашова, «С неба на землю» Космачевского.

За последние 30 лет никогда так плохо не было с современной пьесой. Поэтому если уж попытаться определить еще одну тенденцию сезона, то ее можно определить выражением «костюмный спектакль».

Припомним, как выглядела сцена в этот период. Она была без занавеса, почти пустая, «неприбранная», с отдельными деталями – знаками, иногда дававшими емкий образ-метафору, чаще представляющими собой ребус, который, откровенно говоря, разгадывать было необязательно. Костюмы актеров предельно условны, грима – минимум. Зоркий глаз «человека со стороны», писателя Виктор Астафьева подметил эту тенденцию: «Вышел лицедей на улицу. В гримах вышел, в париках, в аляповато-ярких одеждах…» А театр сдал «бутафорскую рухлядь в общее пользование, отряхнув с себя вековой прах… в нем почти не стало грима… снимаются занавесы, убираются декорации…». Будто почувствовав укор в этих словах, театр вновь начинает возвращать на сцену декорации, бутафорию, грим. Ведущим оказывается не режиссер, а художник. Один из старейших театральных художников Иосифа Сумбаташвили («Обретение» Иона Друцэ в ЦАТСА) и приобретшие известность в конце 60-х – начале 70-х годов художники среднего поколения Алла Коженкова («Амадей» Питера Шеффера во МХАТе), Сергей Бархин («Гедда Габлер» Ибсена в Театре им. Моссовета), Станислав Бенедиктов («Отверженные» Гюго в ЦДТ) при всем различии их художественного мышления вновь возвращаются к реалиям повседневной жизни, к костюму, имитирующему историческую достоверность, к гриму, парику.

Специалисты в области сценографии найдут точное слово для определения этой тенденции, а пока эти спектакли иначе и не назовешь, как «красивыми». Красива мебель в «Гедде Габлер», красивы здания в «Амадее», образ Парижа в «Отверженных» и молдавской земли в «Обретении». А какие костюмы в «Анне Карениной»!

И впрямь: «богато жили люди»; перефразируя известные слова Немировича-Данченко, режиссер сегодня «умирает» не в актере, а в художнике, подчас в художнике по костюмам. Замечаешь, как неловко чувствуют себя актеры в роскошных костюмах, как угловаты жесты актеров, привыкших к свитерам и джинсам, как плохо читают они классические стихи, как недостает голоса при произнесении классических монологов, так что даже в восьмом ряду партера в академическом театре приходится вслушиваться, а нетерпеливый зритель, огорченный тем, что в театре, в отличие от телевизора, нельзя «усилить звук», выражает недовольство прямо во время спектакля, как режут слух неправильные ударения, будто актеры в высших учебных заведениях никогда не сталкивались с такой дисциплиной, как сценическая речь. Слишком часто сейчас вещи и костюмы «переигрывают» актеров. Вот почему в постановках «Гедды Габлер» в то время куда интереснее было разглядывание деталей интерьера Сергея Бархина, нежели следить за психологическим состоянием персонажей норвежского драматурга. Ведь реальная атмосфера, создаваемая точной сценической средой, требует такой же достоверности персонажей, начиная от верного распределения ролей, требует забытого дара перевоплощения. И когда прекрасная актриса Наталия Тенякова, ранее восхитившая зрителей исполнением роли колхозницы Фроси в «Печке на колесе», в роли Гедды Габлер остается той же Фросей, с той же пластикой и манерой речи, а Сергей Юрский в роли Тесмана напоминал свои прежние удачи лишь острым внешним рисунком, замысел режиссера Камы Гинкаса смазывался, и зрительское сопереживание, требуемое поэтикой психологического реализма, не могла пробудить даже удача Евгения Стеблова, за эти годы не знавшего поражений.

Да простится мне это отступление от сквозного действия, но обзор, как роман, «требует болтовни», по определению Пушкина. Да и к тому же в традициях русской критики, по давнему наблюдению одного из первых ее историков, «излюбленная русскою критикой всех направлений форма отступлений».

…Бросается в глаза и почти полное отсутствие новых имен – дебютанты сезона Росеба, Космачевский и Осипов занимали достаточно скромное место на московской афише и пока не вызывали того энтузиазма, с которым два года назад заговорили о «волне», уже тогда куда как не новой.