The Great Crash of 1929

В середине ноября 1929 года, наконец-то, рынок прекратил падение – по крайней мере, на время. Минимальная отметка пришлась на среду, 13 ноября. В тот день акции Times Industrial закрылись на отметке 224 пункта ниже, чем 452, то есть почти ровно вдвое ниже, чем 3 сентября. К тому времени они также упали на 82 пункта – примерно на четверть – по сравнению с закрытием в тот день, всего за две недели до этого, когда Джон Д. Рокфеллер объявил о покупке обыкновенных акций вместе с сыном. 13 ноября появилась ещё одна история о Рокфеллерах: сообщалось, что семья разместила заказ на покупку миллиона акций, чтобы привязать акции Standard Oil of New Jersey к 50. В течение оставшейся части ноября и декабря рынок умеренно рос.

Падение шло своим чередом. Однако его конец совпал с последней попыткой успокоить рынок. Никто не может с уверенностью сказать, что это не принесло пользы. Одной из причин стало объявление Нью-Йоркской фондовой биржи о расследовании коротких продаж. Неизбежно, в предыдущие недели появились слухи о набегах медведей на рынок и о том, как на коротких позициях сколачивались состояния. Доброжелательные люди, известные как «они», которые когда-то взвинтили рынок, теперь оказывали пагубное влияние, подавляя его и наживаясь на общей катастрофе. В первые дни краха широко распространилось мнение, что Джесси Л. Ливермор, бостонец с крупной и, несомненно, преувеличенной репутацией в медвежьих операциях, возглавляет синдикат, который толкает рынок вниз. Эти слухи стали настолько настойчивыми, что Ливермор, которого мало кто считал чувствительным к общественному мнению, выступил с официальным опровержением своей причастности к какому-либо дефляционному заговору. «То немногое, что я сделал на фондовом рынке, — сказал он, — всегда было моей личной деятельностью и будет продолжаться на этой основе». Ещё 24 октября газета The Wall Street Journal, тогда несколько менее сдержанная в своих взглядах на мир, чем сейчас, сетовала на то, что «было много коротких продаж, много принудительных продаж и много продаж, чтобы представить рынок в плохом свете». Руководство биржи теперь пыталось развеять эти подозрения. Исследование не дало никаких результатов.

Более важную попытку успокоить ситуацию предпринял президент Гувер. По-видимому, он всё ещё был равнодушен к судьбе фондового рынка. Но он не мог быть равнодушен к широко разрекламированным фундаментальным показателям, которые к тому времени с каждой неделей демонстрировали всё худшее. Цены на сырьевые товары падали. Объёмы погрузки грузовых вагонов, производства чугуна и стали, добычи угля и производства автомобилей также падали. Как следствие, снижался и общий индекс промышленного производства. Более того, он падал гораздо быстрее, чем во время острой послевоенной депрессии 1920–1921 годов. Поступали тревожные сообщения о падении потребительских покупок, особенно дорогостоящих товаров. Говорили, что продажи радиоприёмников в Нью-Йорке упали вдвое после краха.

Первый шаг г-на Гувера был основан на более поздних работах Джона Мейнарда Кейнса. Точно так же, как советовали бы Кейнс и кейнсианцы, он объявил о снижении налогов. Ставка как для физических, так и для юридических лиц была снижена на один процентный пункт. Это уменьшило подоходный налог главы семьи без иждивенцев с доходом в 4000 долларов на две трети. Мужчина с 5000 долларов получил аналогичное снижение. Налог женатого мужчины без иждивенцев с доходом в 10 000 долларов был снижен вдвое. Это были существенные снижения, но, к сожалению, их эффект был смягчен тем фактом, что для большинства людей снижение налогов и так было незначительным. У мужчины с 4000 долларов годовое налоговое бремя сократилось с 5,63 до 1,88 доллара. У мужчины с 5000 долларов снижение составило с 16,88 до 5,63 доллара. Для мужчины с 10 000 долларов годовой налог сократился со 120 до 65 долларов. Тем не менее этот шаг был хорошо воспринят как вклад в рост покупательной способности, расширение инвестиций в бизнес и общее возрождение доверия.