The Great Crash of 1929

2) Плохая корпоративная структура. В ноябре 1929 года, через несколько недель после краха, Гарвардское экономическое общество в качестве основной причины, по которой не стоит опасаться депрессии, выдвинуло обоснованное заключение о том, что «в большинстве случаев бизнес велся осмотрительно и консервативно». 11 Дело в том, что в двадцатые годы американское предпринимательство распахнуло свои гостеприимные объятия исключительному числу промоутеров, жуликов, мошенников, самозванцев и аферистов. В долгой истории подобных деяний это было своего рода приливом корпоративного воровства.

Самая важная корпоративная слабость заключалась в обширной новой структуре холдинговых компаний и инвестиционных трастов. Холдинговые компании контролировали значительные сегменты коммунального, железнодорожного и развлекательного бизнеса. Здесь, как и в случае с инвестиционными трастами, существовала постоянная опасность разорения из-за обратного кредитного плеча. В частности, дивиденды операционных компаний выплачивали проценты по облигациям добывающих холдинговых компаний. Прекращение выплаты дивидендов означало дефолт по облигациям, банкротство и крах структуры. В этих обстоятельствах соблазн сократить инвестиции в действующие предприятия для продолжения выплаты дивидендов был, очевидно, велик. Это усилило дефляционное давление. Последнее, в свою очередь, сократило прибыль и способствовало краху корпоративных пирамид. Когда это произошло, неизбежны были дальнейшие сокращения. Доходы направлялись на погашение долга. Заимствования для новых инвестиций стали невозможны. Трудно представить себе корпоративную систему, более приспособленную к продолжению и усилению дефляционной спирали.

3) Плохая банковская структура. С начала тридцатых годов целое поколение американцев слышало – иногда с усмешкой, иногда с негодованием, часто с гневом – о банковской практике конца двадцатых годов. Фактически, многие из этих практик стали нелепыми только благодаря депрессии. Кредиты, которые были бы совершенно приемлемыми, стали совершенно нелепыми из-за обвала цен заёмщика, рынка его товаров или стоимости предоставленного им залога. Самые ответственные банкиры – те, кто видел, что их должники стали жертвами обстоятельств, находящихся далеко за пределами их контроля, и стремился помочь, – часто оказывались в худшем положении. Банкиры, как и другие, поддались беззаботному, оптимистичному и безнравственному настроению времени, но, вероятно, не в большей степени. Депрессия, подобная той, что была в 1929–1932 годах, если бы она началась так, как пишутся эти строки, также нанесла бы ущерб многим ныне безупречным банковским репутациям.

Однако, хотя банкиры в 1929 году не были необычайно глупы, банковская структура была изначально слаба. Эта слабость подразумевалась большим количеством независимых подразделений. Когда один банк терпел крах, активы других замораживались, а вкладчики других банков получали чёткое предупреждение о необходимости обратиться за помощью. Таким образом, один крах вёл за другими, и эти крахи распространялись по принципу домино. Даже в лучшие времена локальные неудачи или отдельные случаи неэффективного управления могли вызвать такую цепную реакцию. (За первые шесть месяцев 1929 года в разных частях страны обанкротились 346 банков с общей суммой депозитов почти 115 миллионов долларов.) 12 Когда доходы, занятость и ценности падали в результате депрессии, банковские банкротства могли быстро стать эпидемией. Это произошло после 1929 года. И снова трудно представить себе лучший способ усилить эффект страха. Слабые уничтожали не только слабых, но и сильных. Люди повсюду, богатые и бедные, осознали катастрофу благодаря убедительной информации о том, что их сбережения уничтожены.

Излишне говорить, что такая банковская система, оказавшись в состоянии краха, оказала уникальное репрессивное воздействие на расходы своих вкладчиков и инвестиции своих клиентов.

4) Сомнительное состояние внешнего баланса. Это знакомая история. Во время Первой мировой войны Соединённые Штаты стали кредитором по международным расчётам. В последующее десятилетие сохранялось превышение экспорта над импортом, которое когда-то позволяло покрывать проценты и основную сумму по займам из Европы. Высокие пошлины, ограничивавшие импорт и способствовавшие созданию этого профицита экспорта, сохранялись. Однако исторические и традиционные торговые привычки также способствовали сохранению так называемого положительного сальдо.