The Great Crash of 1929

Страх перед инфляцией усилил потребность в сбалансированном бюджете. Он также ограничил усилия по снижению процентных ставок, обеспечению обильного кредитования (или, по крайней мере, его избытка) и максимальному упрощению заимствований в сложившихся обстоятельствах. Девальвация доллара, конечно же, была категорически исключена. Это прямо нарушало правила золотого стандарта. В лучшем случае, в периоды депрессии, денежно-кредитная политика – лишь хлипкая опора. Существующие экономические клише не позволяли даже использовать это хрупкое оружие. И опять же, эти взгляды были вне партийной принадлежности. Несмотря на свою исключительную открытость, Рузвельт старался не оскорблять и не беспокоить своих сторонников. В своей речи в Бруклине в конце предвыборной кампании 1932 года он сказал:

В платформе Демократической партии прямо заявлено: «Мы выступаем за сохранение твёрдой валюты при любых обстоятельствах». Это простой язык. Обсуждая эту платформу 30 июля, я сказал: «Твёрдая валюта — это международная необходимость, а не внутренняя проблема одной страны». На северо-западе, в Бьютте, я повторил это обещание... В Сиэтле я подтвердил свою позицию... 17

В феврале следующего года г-н Гувер, как часто бывало ранее, изложил свою точку зрения в знаменитом письме избранному президенту:

Страну можно было бы значительно стабилизировать, если бы можно было быстро получить гарантии того, что не будет никаких подделок или инфляции валюты; что бюджет будет несомненно сбалансирован, даже если потребуется дальнейшее налогообложение; что правительственный кредит будет сохранен за счет отказа от его исчерпания путем выпуска ценных бумаг. 18

Отказ как от фискальной (налоговой и расходной), так и от денежно-кредитной политики фактически означал отказ от любой позитивной экономической политики правительства. Экономические советники того времени обладали как единодушием, так и авторитетом, чтобы заставить лидеров обеих партий отказаться от всех доступных мер по сдерживанию дефляции и депрессии. В своём роде это было выдающимся достижением — триумфом догмы над рассудком. Последствия были глубочайшими.

VI

Именно в свете вышеперечисленных слабостей экономики следует рассматривать роль краха фондового рынка в великой трагедии тридцатых годов. Напротив, годы самоуничижения Уолл-стрита, напротив, играют весьма значительную роль. Обвал стоимости ценных бумаг затронул в первую очередь богатых и обеспеченных. Но мы видим, что в мире 1929 года это была жизненно важная группа. Члены этой группы распоряжались значительной долей потребительского дохода; они были источником львиной доли личных сбережений и инвестиций. Всё, что ударило по расходам или инвестициям этой группы, неизбежно оказало бы широкое влияние на расходы и доходы экономики в целом. Именно такой удар нанес крах фондового рынка. Кроме того, крах быстро лишил экономику поддержки, которую она получала от расходования прибыли фондового рынка.

Крах фондового рынка также стал исключительно эффективным способом эксплуатации слабостей корпоративной структуры. Операционные компании, находящиеся на конце цепочки холдинговых компаний, были вынуждены из-за краха сократить расходы. Последующий крах этих систем, а также инвестиционных трастов, фактически уничтожил как возможность заимствовать средства, так и готовность предоставлять кредиты для инвестиций. То, что долгое время казалось исключительно фидуциарным эффектом, на самом деле быстро привело к снижению заказов и росту безработицы.

Крах также эффективно положил конец зарубежному кредитованию, с помощью которого поддерживался баланс международных отношений. Теперь баланс приходилось, главным образом, балансировать за счёт сокращения экспорта. Это оказало быстрое и сильное давление на экспортные рынки пшеницы, хлопка и табака. Возможно, иностранные займы лишь отсрочили корректировку баланса, которая должна была произойти в один прекрасный день. Тем не менее, крах фондового рынка ускорил эту корректировку с большой внезапностью в самое неподходящее время. Инстинкт фермеров, которые связывали свои проблемы с фондовым рынком, не был полностью ошибочным.

Наконец, когда беда пришла, установившиеся тогда взгляды не позволяли ничего предпринять. Это, пожалуй, было самым удручающим обстоятельством. Некоторые голодали и в 1930, и в 1931, и в 1932 годах. Других мучил страх голода. Третьи страдали от тягот утраты почета и респектабельности, сопутствующих богатству, и низвержения в нищету. А третьи боялись, что окажутся следующими. Тем временем все страдали от чувства полной безнадежности. Казалось, ничего нельзя было сделать. А учитывая идеи, определявшие политику, ничего нельзя было сделать.